Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 14 из 26
Они стояли на всех перекрёстках — деревянные, высокие, с распятием под маленьким навесом, иногда с полотенцем, повязанным на перекладине.
За первую неделю Родин насчитал их сорок с чем-то и потом перестал считать.
Третье, и главное: поля.
Он третий год смотрел на землю двумя глазами разом и здесь смотрел так же, и здешняя земля ему не понравилась.
Пески. Мелкие поля, разгороженные межами на полоски по полгектара. Хутор на пять построек, из которых три сарая.
Всё аккуратное, всё ухоженное и всё мелкое.
Он сказал об этом Сёмину, и Сёмин ответил не сразу.
— Земля бедная, — согласился он. — Только вы, товарищ майор, не туда смотрите. Вы гляньте, как убрано.
Была последняя неделя июля, и хлеб на этих полосках стоял в бабках, сложенных ровно, колосом внутрь, и был он убран вовремя.
— Три года война, — сказал Сёмин. — А хлеб убран.
Он помолчал.
— У нас-то в сорок третьем осыпался.
Люди выходили на дорогу и стояли вдоль неё, как в Белоруссии.
Но стояли иначе.
В Белоруссии выходили и подходили. Здесь выходили и стояли на расстоянии, и на лицах было то, чему Родин долго не мог подобрать слова, и подобрал только через месяц.
Они ждали и смотрели, что будет.
Это было понятно и справедливо, и Родин, поймав себя на желании обидеться, обижаться не стал.
С языком вышло так, как выходит всегда: обошлись без него.
В батальоне по-польски не говорил никто. Через неделю говорили все — плохо, на двадцати словах, но достаточно, чтобы спросить воды, дорогу и есть ли впереди немцы.
Родин отметил, что быстрее всех выучился Пилипенко.
К концу июля старшина объяснялся уже свободно, и Родин однажды слушал, как он торгуется с хозяином хутора за сено, и не понял ни слова, но по интонации понял всё, включая то, что старшина выиграл.
— Ты где научился?
— А чего там учить, товарищ майор, — ответил Пилипенко. — Оно же почти по-нашему. Главное — не спешить и в глаза смотреть.
Родин попробовал сам и на третий день обнаружил, что многое понимает.
Он понимал существительные и не понимал глаголов, и объяснялся жестами и цифрами, и цифры оказались главным подспорьем, потому что они у поляков были почти те же.
***
Первый бой на польской земле батальон принял двадцать второго июля, у местечка на реке Кшна.
Он был обыкновенный и занял четыре часа.
Немец держал переправу ротой с двумя орудиями и одной самоходкой, и снимали его по схеме, отработанной ещё в Белоруссии: рота обозначает с фронта, рота обходит, самоходка работает по вызову.
Родин потерял в нём одного человека.
Его звали Головин, он был наводчиком третьей машины, двадцати двух лет, из Кургана, и его убило осколком в открытый люк.
Он записал его в новую тетрадь — второй фамилией, после Матвеева.
И вот тут случилось то, чего он не предвидел.
Хоронить его надо было в Польше.
До этого дня все, кого он записывал в тетради, лежали в своей земле: под Курском, под Понырями, под Орлом, под Гомелем, в Полесье, под Бобруйском. Он знал места и записывал координаты, и по большинству мог бы найти.
Головин был первый, кто оставался за границей.
Родин думал об этом полчаса и потом сделал единственное, что мог: похоронил его так же, как хоронил всех, — с фамилией на доске, с записью координат в тетрадь, — и в тетради, кроме координат, записал название местечка русскими буквами и в скобках, как оно пишется по-польски.
Он списал написание с указателя.
Он потом делал так до конца войны: все места за границей записывал на двух языках.
В сорок шестом году, разбирая тетради, он посчитал, что таких записей у него сто сорок одна.
***
Двадцать третьего июля батальон подошёл к Люблину.
Город брали не они: его взяли сутками позже части, шедшие севернее.
Батальон Родина обходил его с юго-востока, по шоссе, и на этом шоссе, в пяти километрах от окраины, справа от дороги, стояло то, мимо чего он прошёл в первый раз не остановившись.
Он прошёл мимо, потому что не понял, что это.
С дороги было видно: проволока в два ряда на бетонных столбах, вышки, за проволокой — длинные одноэтажные бараки, поставленные ровными рядами, и этих рядов было много, и уходили они далеко.
Он решил, что это склады.
Потом он увидел, что за проволокой ходят люди в полосатом.
Он остановил колонну на обочине, взял с собой двоих и пошёл туда, и это заняло у него сорок минут.
После этих сорока минут он вернулся к машинам, сел на гусеницу и минут пять ничего не говорил.
Потом он сказал начальнику штаба:
— Батальон вперёд не двигать. Я в бригаду доложу.
Про то, что он там видел, Родин за всю жизнь рассказал два раза.
Первый — в июле сорок четвёртого, в донесении, где он написал шесть строк служебным языком и где ни одно слово не соответствовало.
Второй — в пятьдесят восьмом, в Крыму, ночью, и рассказал он тогда не про бараки — про одно помещение, куда его завели и где на полу лежала обувь.
Здесь надо сказать только то, что относится к делу.
Лагерь работал три года.
К моменту, когда туда вошли наши, немцы вывезли основную часть заключённых пешими колоннами и успели уничтожить часть построек и часть документов, но не успели уничтожить главного, потому что уходили быстро и потому что уничтожать это долго.
Всё осталось стоять.
Оно и стало первым, что советские и союзные корреспонденты показали миру, и в августе об этом писали все газеты, и Родин потом читал эти статьи и находил в них ровно ту же беспомощность, какая была в его шести строках.
Он пробыл там сорок минут в первый день.
Он вернулся туда двадцать пятого июля, во второй раз, и вернулся не по службе.
Он поехал туда с Ковальчуком.
Идея была Родина, и он потом не мог решить, правильно ли поступил.
Ковальчук третий месяц ждал ответа из Чрезвычайной комиссии на запрос, зарегистрированный под номером, который он нацарапал гвоздём на крышке коробки.
За три месяца пришла одна бумага, и в ней было, что сведений не имеется.
А здесь были документы.
Родин узнал об этом двадцать четвёртого, от особистов, работавших в лагере: часть картотеки немцы уничтожить не успели, часть вывезли, часть сгорела не полностью.
Уцелевшее собирали и разбирали, и разбирали его люди, знавшие, что искать.
Он доложил в бригаду и отпросил Ковальчука на сутки.
Они приехали утром двадцать пятого.
Ковальчук вылез из машины и остановился.
Он стоял и смотрел на бараки, на проволоку, на вышки, на всё это, стоящее рядами до горизонта, и стоял он так, наверное, минуты три.
Потом он спросил у Родина одно:
— Тут сколько было?
Родин назвал цифру, которую слышал накануне, — приблизительную, потому что точной тогда не знал никто.
Ковальчук выслушал и ничего не сказал.
С картотекой работали в одноэтажном кирпичном строении у ворот, и работали там человек десять: двое военных, остальные штатские, из поляков, и переводчик.
Старший — капитан лет сорока, в очках, с усталым и очень вежливым лицом — выслушал Родина и объяснил, как обстоит дело.
Обстояло оно так.
Картотека была не одна.
Немцы вели учёт по нескольким системам, и часть систем относилась к тем, кто числился заключённым, а часть — к тем, кто прошёл через лагерь транзитом, и вторых учитывали хуже.
Уцелело, по прикидке, от трети до половины.
Из уцелевшего разобрано на сегодняшний день около шести процентов.
Ищут по алфавиту, но алфавит немецкий, и русские фамилии в нём записаны на слух, и одна и та же фамилия может стоять в четырёх написаниях.
— Вы понимаете, что это значит? — спросил капитан.
— Понимаю, — сказал Ковальчук.
— Я вам скажу прямо, чтобы вы не тратили надежду, — капитан снял очки. — Мы будем разбирать это два года. Может, пять. И даже когда разберём — если человека тут не было, его тут и не найдётся. А вывозили их не только сюда.
— Я понимаю.
— Фамилия?
Ковальчук назвал.
Он назвал фамилию, имя и отчество жены, год рождения, район, деревню; потом имена детей и их годы; потом, подумав, добавил, что у девочки на левой руке шрам от ожога, потому что в тридцать девятом опрокинула чугун.
Капитан записал всё, включая шрам.
Он записывал медленно, переспрашивая написание, и на слове «Дорогобужский» переспросил дважды.
— Оставьте адрес полевой почты, — произнес он. — Если попадётся — напишем.
Он записал и адрес.
Потом он посмотрел на Ковальчука и сказал то, чего Родин от него не ждал:
— И вот что. Не ходите вы туда смотреть.
— Куда?
— Никуда, — капитан надел очки. — Тут ходят и смотрят. Все ходят. Я вам как человек говорю - вам не надо.