Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 15 из 26
Ковальчук пошёл смотреть.
Родин пошёл с ним, потому что оставить его одного было нельзя.
Они пробыли там два часа.
О том, что там было, здесь сказано не будет: это описано в тысяче свидетельств, и добавлять к ним нечего.
Из этих двух часов сюда относится один эпизод.
В помещении, куда их завели, вдоль стены стояли деревянные короба, и в коробах лежала обувь.
Её было столько, что она перестала быть обувью и стала веществом — как зерно в элеваторе или щебень.
Ковальчук стоял перед этим минут десять.
Потом он присел, вытащил из ближнего короба один детский ботинок и стал его рассматривать.
Ботинок был маленький, на шнурках, стоптанный, с подшитой подошвой.
Подшито было чужой рукой, грубо, дратвой, крест-накрест — так, как подшивают, когда сапожника нет.
Ковальчук держал его на ладони и смотрел на этот шов.
Родин стоял рядом и смотрел на него и понимал, что человек сейчас думает не о том, чей это ботинок, а о том, что кто-то его чинил.
Потом Ковальчук положил его обратно — именно положил, не бросил,
— Пойдёмте, товарищ майор.
Обратно они ехали два часа и за два часа не сказали друг другу ни слова.
Уже у машин, вечером, Ковальчук заговорил сам.
— Я вам вот что скажу, — произнес он. — Я три года думал: найду. Я даже думал, как это будет: приеду, войду, а она стоит.
Он помолчал.
— Я больше так не думаю.
— Ты не думай наперёд.
— Я не наперёд, — Ковальчук посмотрел на него. — Я теперь буду думать по-другому. Я теперь буду искать, пока живой, и всё. Найду — хорошо. Не найду — хотя бы буду знать, что искал.
Он вытер руки просаленой тряпкой.
— Вы мне только запросы подписывайте, — попросил он. — Больше мне ничего не надо.
Родин подписал их за оставшуюся войну сорок одну.
***
В батальоне про лагерь узнали в тот же день, потому что мимо него прошла вся бригада, и половина людей видела то же, что видел Родин — с дороги и из люков.
Он ждал разговоров и не дождался.
Три дня в батальоне об этом не говорили вовсе.
Ни у кухни, ни на привалах, ни ночью — нигде. Люди работали, ели, спали и молчали, и молчание это было не то, каким молчат после боя.
Заговорил первым Сёмин, и заговорил на четвёртый день, у машины, ни к кому не обращаясь.
— Я вот чего не пойму, — произнес он. — Как это можно устроить.
— Что устроить?
— Так ведь это ж хозяйство, — Сёмин говорил медленно, подбирая. — Это ж надо построить. Это ж кто-то проект чертил. Кто-то сметы считал, кто-то кирпич возил, кто-то печника нанимал.
Он посмотрел на свои руки.
— Я всю жизнь строил, товарищ майор. Я знаю, как это делается. Тут же люди работали. Обыкновенные. С мастерком.
Родин ничего не ответил.
Он думал ровно об этом с двадцать третьего числа и думал именно как инженер, и в этом была самая мерзкая часть: он не мог перестать видеть там работу.
Расположение бараков по сетке с проездами. Разводка воды. Проволока на бетонных столбах заводского изготовления, стало быть — заказ, наряд, отгрузка.
Кто-то составлял ведомость на эти столбы.
Кто-то принимал их по накладной и расписывался.
Он записал в клеёнчатую тетрадь единственное, что смог сформулировать, и запись эта не имела никакого отношения к боевому опыту, и он всё равно её записал:
«Всякая вещь на свете кем-то спроектирована».
Через четыре дня он к этой записи вернулся и приписал ниже вторую строчку:
«И принята по накладной».
Он потом, после войны, работая в конструкторском бюро, вспоминал эти две строчки чаще, чем ему бы хотелось.
Он вспоминал их, когда подписывал чертёж.
Это не мешало ему работать, и он никогда никому об этом не говорил, включая жену.
***
Двадцать шестого в батальон приехали из бригады с двумя политработниками и провели во всех ротах беседу.
Беседа была про то же самое, про что все уже знали.
Она была построена правильно: сначала цифры, потом два свидетельства, потом вывод.
Родин присутствовал на ней в первой роте и слушал.
Он слушал и следил за людьми.
Люди слушали внимательно и молчали, и молчали не так, как молчат на политзанятиях, а так, как молчат, когда слушают.
Потом задавали вопросы, и вопросов было три.
Первый: сколько таких лагерей было всего.
Ответили честно, что точно неизвестно и что счёт идёт на сотни.
Второй: правда ли, что немцы из этого делали мыло.
Политработник помолчал и сказал, что такие сведения есть, но что он лично не проверял и утверждать не станет.
Родин отметил про себя, что ответ был честный и что он ему за него благодарен.
Третий вопрос задал молодой, из июльского пополнения, и задал он его не политработнику, а куда-то в пространство.
— А как же они теперь жить-то будут? — спросил он.
— Кто?
— Да они. Немцы. Ну вот кончится война, и что? Они ж теперь как?
Никто ему не ответил, и политработник тоже не ответил, потому что ответа на этот вопрос в июле сорок четвёртого не было ни у кого.
Родин вспомнил его через полгода, в Германии, в первом же немецком селе, глядя на бельё, промёрзшее на верёвке.
И вспоминал ещё много раз потом.
***
Двадцать восьмого июля батальон пошёл дальше.
Дорога на Вислу шла на запад, и первые двадцать километров Родин ехал молча.
Он ехал и ловил себя на том, что не может ни на чём остановиться.
Он попробовал думать о задаче — задача была расписана и лежала в планшете. Он попробовал думать о технике — техника была в порядке.
Он попробовал думать о доме, и это оказалось хуже всего, потому что дом стоял в Малых Ключах, а между ним и Малыми Ключами лежала тысяча триста километров и три года, и всё это надо было пройти обратно.
Потом он перестал пробовать.
Он смотрел на дорогу и на польские поля с бабками, сложенными колосом внутрь, и на кресты на перекрёстках, и постепенно к нему вернулось то состояние, в котором он прожил всю войну и которое сам себе объяснить не мог.
Оно состояло в том, что ничего не было, кроме сегодняшнего дня.
Он к нему привык и, привыкнув, перестал его замечать, и заметил только сейчас, когда оно на два часа ушло.
Он приказал остановиться на привал в шесть вечера, обошёл батальон, поговорил с ротными и лёг спать в девять.
***
Тридцатого июля, на марше, его догнало письмо от матери.
Оно шло полтора месяца и было написано в середине июня, до всего: до прорыва, до Бобруйска, до Минска, до Буга и до Люблина.
Она писала про сенокос.
Она писала, что косить некому, что вышли бабы и подростки, что сена в этом году будет мало и что корову, наверное, придётся кормить соломой.
Она писала, что дядя Пётр поставил вентеря и что рыба идёт хорошо.
Она писала: «Алёша ты пиши хоть по строчке а то я всё думаю».
Родин читал это на привале, сидя на гусенице, за две тысячи километров от Малых Ключей и через пять дней после Люблина.
Он прочитал и сложил.
Он подумал о том, что в тот самый день, когда она это писала, — в середине июня, — он сидел в лесу под Рогачёвом и ждал приказа, а в пяти километрах от того лагеря шли колонны.
И что она про это ничего не знает и не узнает, и что рассказывать ей об этом он не станет никогда.
Он ответил ей в тот же вечер и написал про сенокос.
Он написал, что косить надо начинать пораньше, пока не выколосилось; что если сена мало, то солому надо запаривать, и объяснил как; и что дядя Пётр правильно ставит вентеря выше переката, потому что рыба стоит там.
Он писал это и понимал, что пишет не то, о чём думает, и что это правильно.
Он написал полторы страницы про сено и одну строчку про себя: жив, здоров, воюем хорошо.
Про Польшу он не написал ничего, потому что не был уверен, что об этом можно.
Мать это письмо получила в конце августа и, как он потом узнал, читала его вслух соседкам — не всё, а то место, где про солому.
Конец шестой главы.
Глава 7
Вислу увидели тридцать первого июля.
Река была широкая — шестьсот метров с лишним, — светлая, с песчаными отмелями и с медленным течением, и на той стороне лежал такой же плоский берег с ивняком и с деревнями.