Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 16 из 26
Родин посмотрел на неё и первое, что подумал, было по специальности.
Он подумал, что при такой ширине и таком течении паром пойдёт поперёк со сносом метров в сто и что для парома нужны два буксира, а не один.
Он оказался прав, и это выяснилось через четверо суток.
Плацдарм за реку взяли первого августа, южнее, у местечка Магнушев.
Взяли его стрелковые части с ходу, на подручных средствах, потому что немец на том берегу в тот день ещё не успел встать.
Про то, как это было, Родин узнал потом от участников, и рассказ этот стоял у него в памяти отдельно.
Полк начал переправу в четыре утра.
Средства были такие: восемь рыбацких лодок, найденных в прибрежных деревнях; двенадцать плотов, связанных за ночь из брёвен разобранного сарая; двадцать три бочки, собранные по хуторам и обвязанные жердями попарно; и плащ-палатки, набитые сеном, — на них плыли те, кому не хватило остального.
Первую волну — двести человек — перевезли за час десять.
Немец обнаружил их на середине реки и открыл огонь с западного берега, и потерь в первой волне было около тридцати.
Вторую волну везли уже под огнём.
К полудню на западном берегу было около тысячи человек без единого орудия, и они продержались там до вечера, а вечером через реку пошли первые сорокапятки на плотах.
Родин, слушая это, спросил у рассказчика единственное, что его интересовало как командира:
— А кто решил, что надо идти на подручных?
— Никто не решал, — ответил тот. — Понтонов не было, вот и всё. А немец на том берегу ещё не сел.
Батальон Родина переправился четвёртого августа, на паромах.
Это была третья его переправа за войну — после Днепра по льду и Сожа вброд, и она оказалась самой спокойной и самой длинной.
Шестьсот метров при скорости парома пять километров в час — это семь с половиной минут на рейс, а рейсов было двенадцать.
Он опять переходил стоя снаружи.
Он стоял на понтоне, держась за скобу, и смотрел на воду, и на середине реки поймал себя на том, что не боится.
Он к этому времени он перестал бояться воды, и заметив это, удивился.
Родин потом объяснял это себе тем, что за год у него набралось четыре переправы и что человек ко всему привыкает; и не верил этому объяснению, потому что к воде он не привык — он именно перестал бояться, и это разные вещи.
Он так и не понял, когда это произошло.
***
Магнушевский плацдарм в августе сорок четвёртого был четырнадцать километров по фронту и десять в глубину.
На этих ста сорока квадратных километрах стояло столько войск, что Родину пришлось вспоминать Сож.
Разница была в том, что тогда плацдарм держали, а этот расширяли.
Немец бил по нему из всего, чем располагал, и в первую неделю августа контратаковал шесть раз, дважды с тяжёлыми машинами.
Первую контратаку батальон встретил пятого августа и встретил плохо.
Плохо — не по результату: её отбили, и потерь не было.
Плохо — по тому, как это было сделано.
Родин к этому времени поставил батальон на позиции, отрытые накануне, и отрыты они были наспех, потому что на плацдарме земля была занята вся и хорошее место нашлось только одно.
Он поставил на это место две роты.
Он поставил их близко — интервал между машинами вышел метров восемьдесят вместо положенных полутораста, — и объяснил себе это тем, что иначе не помещаются.
Немец накрыл их артиллерией через двадцать минут после первого выстрела.
Он накрыл их по площади, и площадь эта была плотная, и одна серия легла точно.
Ни одной машины не задело.
Задело двоих людей, находившихся снаружи, и обоих легко.
Родин сидел потом полночи и разбирал этот случай, и разобрал его до конца.
Ему повезло.
Он поставил машины плотнее, чем можно, потому что торопился и потому что мест не было, — и если бы серия легла на десять метров правее, он потерял бы две машины и восемь человек за одну минуту.
Он посчитал это на бумаге, с рассеиванием и с приведёнными зонами поражения, и цифры вышли скверные.
На другой день он приказал развести машины на сто пятьдесят и, когда ротные сказали, что тогда две придётся ставить на плохие места, ответил, что пусть плохие.
— Плохое место — это когда хуже видно, — сказал он. — А хорошее место, на котором стоят кучей, — это братская могила.
Он записал это в клеёнчатую тетрадь одной строчкой и подчеркнул.
***
Восьмого августа батальон впервые применил восьмидесятипятимиллиметровые так, как Родин их себе расписывал в мае.
Три машины стояли в капонирах на обратном скате, с сектором на единственный подход, и Родин запретил им стрелять до восьмисот метров, хотя брали они и с тысячи двухсот.
Он запретил не из осторожности.
Он запретил потому, что с восьмисот попадание надёжнее, а вторых выстрелов у него было мало: снарядов к восьмидесятипятимиллиметровой на плацдарме не хватало всю осень.
Три машины за двадцать минут сожгли два тяжёлых и подбили третий.
Родин смотрел на это с наблюдательного пункта.
Он смотрел и первый раз за войну видел то, чего не видел за войну ни разу: немецкие тяжёлые машины горели, а его стояли целые.
Он не почувствовал ничего похожего на радость.
Он почувствовал то, что уже дважды за войну называл себе одними и теми же словами, и назвал в третий раз.
Это могло быть в сорок втором.
***
Вечером восьмого он подошёл к экипажу той машины, которая сожгла первую.
Наводчиком там был сержант Гуськов, двадцати шести лет, воевавший с сорок второго и стрелявший лучше всех в батальоне.
— Сколько выстрелов?
— Три, товарищ майор. Первый мимо, потом два.
— Первый почему мимо?
Гуськов подумал.
— Не поверил, — сказал он.
— Чему не поверил?
— Что с восьмисот возьму, — он посмотрел в сторону. — Я его два года с двухсот сорока в борт брал. А тут вы говорите — с восьмисот в лоб. Я и взял выше на всякий случай.
Родин запомнил это и потом три недели гонял весь батальон на дистанции.
Он гонял их не на точность.
Он гонял их на то, чтобы люди поверили в собственное орудие, и понял к сентябрю, что это отдельная работа и что она нужнее многих других.
***
Варшава была севернее, в шестидесяти километрах.
С плацдарма её не было видно, но с первых чисел августа над северным горизонтом стояло зарево, и по ночам оно было ровное и широкое, и не гасло.
Первого августа в Варшаве началось восстание.
В батальоне об этом узнали не сразу и узнавали кусками — из газет, из разговоров, от поляков, которых на плацдарме и вокруг него было много.
Что там происходит, никто из них толком не понимал.
Родин не понимал тоже.
У него была карта, на которой Варшава лежала в шестидесяти километрах к северу за рекой; у него был приказ удерживать и расширять плацдарм; у него был батальон в одиннадцать машин и указание экономить снаряды.
Он видел зарево. Он слышал по ночам, что там работает артиллерия. Он знал, что фронт стоит и что наступления на Варшаву нет.
Спрашивать было не у кого и незачем.
Он записал в клеёнчатую тетрадь за август одну строчку, относящуюся к этому, и строчка была такая:
«Севернее горит. Что там — не знаю».
Больше он об этом не записал ничего ни в августе, ни потом.
В конце августа на плацдарм пришли поляки — солдаты, а не жители: части Войска Польского, воевавшие в составе фронта.
Их поставили левее, и с этого времени у батальона появился сосед, с которым надо было договариваться о стыке.
Договариваться ходил Родин, и ходил трижды.
Командир батальона у соседей был поручник лет двадцати восьми, говоривший по-русски свободно, потому что вырос под Львовом, и с ним было легко и неловко одновременно.
Легко — потому что он был грамотный и понимал с полуслова.
Неловко — потому что за все три встречи он ни разу не заговорил о Варшаве, и Родин ни разу не спросил.
Первая встреча была служебная и заняла сорок минут.
Разбирали стык: где кончается его сектор и начинается родинский, кто отвечает за промежуток, как обозначать себя.
Договорились быстро и толково.
Вторая была через неделю и вышла длиннее.
Поручник спросил у Родина про немецкие тяжёлые машины — как их берут, с какой дистанции, чем, — и Родин рассказал ему всё, что знал, и рассказывал час, и на бумаге чертил схемы.
Он делал это охотно, потому что человек спрашивал по делу.
В конце поручник сказал:
— У меня в батальоне двенадцать машин. Из них восемь — экипажи, которые до этого воевали в другой армии.
— В какой?
Поручник посмотрел на него.
— В той, которая была раньше, — ответил он. — Товарищ майор, я вам это говорю не для разговора. Я вам это говорю, чтобы вы понимали, кто у вас слева.
Родин его понял.