Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 16 из 26

Родин посмотрел на неё и первое, что подумал, было по специальности.

Он подумал, что при такой ширине и таком течении паром пойдёт поперёк со сносом метров в сто и что для парома нужны два буксира, а не один.

Он оказался прав, и это выяснилось через четверо суток.

Плацдарм за реку взяли первого августа, южнее, у местечка Магнушев.

Взяли его стрелковые части с ходу, на подручных средствах, потому что немец на том берегу в тот день ещё не успел встать.

Про то, как это было, Родин узнал потом от участников, и рассказ этот стоял у него в памяти отдельно.

Полк начал переправу в четыре утра.

Средства были такие: восемь рыбацких лодок, найденных в прибрежных деревнях; двенадцать плотов, связанных за ночь из брёвен разобранного сарая; двадцать три бочки, собранные по хуторам и обвязанные жердями попарно; и плащ-палатки, набитые сеном, — на них плыли те, кому не хватило остального.

Первую волну — двести человек — перевезли за час десять.

Немец обнаружил их на середине реки и открыл огонь с западного берега, и потерь в первой волне было около тридцати.

Вторую волну везли уже под огнём.

К полудню на западном берегу было около тысячи человек без единого орудия, и они продержались там до вечера, а вечером через реку пошли первые сорокапятки на плотах.

Родин, слушая это, спросил у рассказчика единственное, что его интересовало как командира:

— А кто решил, что надо идти на подручных?

— Никто не решал, — ответил тот. — Понтонов не было, вот и всё. А немец на том берегу ещё не сел.

Батальон Родина переправился четвёртого августа, на паромах.

Это была третья его переправа за войну — после Днепра по льду и Сожа вброд, и она оказалась самой спокойной и самой длинной.

Шестьсот метров при скорости парома пять километров в час — это семь с половиной минут на рейс, а рейсов было двенадцать.

Он опять переходил стоя снаружи.

Он стоял на понтоне, держась за скобу, и смотрел на воду, и на середине реки поймал себя на том, что не боится.

Он к этому времени он перестал бояться воды, и заметив это, удивился.

Родин потом объяснял это себе тем, что за год у него набралось четыре переправы и что человек ко всему привыкает; и не верил этому объяснению, потому что к воде он не привык — он именно перестал бояться, и это разные вещи.

Он так и не понял, когда это произошло.

***

Магнушевский плацдарм в августе сорок четвёртого был четырнадцать километров по фронту и десять в глубину.

На этих ста сорока квадратных километрах стояло столько войск, что Родину пришлось вспоминать Сож.

Разница была в том, что тогда плацдарм держали, а этот расширяли.

Немец бил по нему из всего, чем располагал, и в первую неделю августа контратаковал шесть раз, дважды с тяжёлыми машинами.

Первую контратаку батальон встретил пятого августа и встретил плохо.

Плохо — не по результату: её отбили, и потерь не было.

Плохо — по тому, как это было сделано.

Родин к этому времени поставил батальон на позиции, отрытые накануне, и отрыты они были наспех, потому что на плацдарме земля была занята вся и хорошее место нашлось только одно.

Он поставил на это место две роты.

Он поставил их близко — интервал между машинами вышел метров восемьдесят вместо положенных полутораста, — и объяснил себе это тем, что иначе не помещаются.

Немец накрыл их артиллерией через двадцать минут после первого выстрела.

Он накрыл их по площади, и площадь эта была плотная, и одна серия легла точно.

Ни одной машины не задело.

Задело двоих людей, находившихся снаружи, и обоих легко.

Родин сидел потом полночи и разбирал этот случай, и разобрал его до конца.

Ему повезло.

Он поставил машины плотнее, чем можно, потому что торопился и потому что мест не было, — и если бы серия легла на десять метров правее, он потерял бы две машины и восемь человек за одну минуту.

Он посчитал это на бумаге, с рассеиванием и с приведёнными зонами поражения, и цифры вышли скверные.

На другой день он приказал развести машины на сто пятьдесят и, когда ротные сказали, что тогда две придётся ставить на плохие места, ответил, что пусть плохие.

— Плохое место — это когда хуже видно, — сказал он. — А хорошее место, на котором стоят кучей, — это братская могила.

Он записал это в клеёнчатую тетрадь одной строчкой и подчеркнул.

***

Восьмого августа батальон впервые применил восьмидесятипятимиллиметровые так, как Родин их себе расписывал в мае.

Три машины стояли в капонирах на обратном скате, с сектором на единственный подход, и Родин запретил им стрелять до восьмисот метров, хотя брали они и с тысячи двухсот.

Он запретил не из осторожности.

Он запретил потому, что с восьмисот попадание надёжнее, а вторых выстрелов у него было мало: снарядов к восьмидесятипятимиллиметровой на плацдарме не хватало всю осень.

Три машины за двадцать минут сожгли два тяжёлых и подбили третий.

Родин смотрел на это с наблюдательного пункта.

Он смотрел и первый раз за войну видел то, чего не видел за войну ни разу: немецкие тяжёлые машины горели, а его стояли целые.

Он не почувствовал ничего похожего на радость.

Он почувствовал то, что уже дважды за войну называл себе одними и теми же словами, и назвал в третий раз.

Это могло быть в сорок втором.

***

Вечером восьмого он подошёл к экипажу той машины, которая сожгла первую.

Наводчиком там был сержант Гуськов, двадцати шести лет, воевавший с сорок второго и стрелявший лучше всех в батальоне.

— Сколько выстрелов?

— Три, товарищ майор. Первый мимо, потом два.

— Первый почему мимо?

Гуськов подумал.

— Не поверил, — сказал он.

— Чему не поверил?

— Что с восьмисот возьму, — он посмотрел в сторону. — Я его два года с двухсот сорока в борт брал. А тут вы говорите — с восьмисот в лоб. Я и взял выше на всякий случай.

Родин запомнил это и потом три недели гонял весь батальон на дистанции.

Он гонял их не на точность.

Он гонял их на то, чтобы люди поверили в собственное орудие, и понял к сентябрю, что это отдельная работа и что она нужнее многих других.

***

Варшава была севернее, в шестидесяти километрах.

С плацдарма её не было видно, но с первых чисел августа над северным горизонтом стояло зарево, и по ночам оно было ровное и широкое, и не гасло.

Первого августа в Варшаве началось восстание.

В батальоне об этом узнали не сразу и узнавали кусками — из газет, из разговоров, от поляков, которых на плацдарме и вокруг него было много.

Что там происходит, никто из них толком не понимал.

Родин не понимал тоже.

У него была карта, на которой Варшава лежала в шестидесяти километрах к северу за рекой; у него был приказ удерживать и расширять плацдарм; у него был батальон в одиннадцать машин и указание экономить снаряды.

Он видел зарево. Он слышал по ночам, что там работает артиллерия. Он знал, что фронт стоит и что наступления на Варшаву нет.

Спрашивать было не у кого и незачем.

Он записал в клеёнчатую тетрадь за август одну строчку, относящуюся к этому, и строчка была такая:

«Севернее горит. Что там — не знаю».

Больше он об этом не записал ничего ни в августе, ни потом.

В конце августа на плацдарм пришли поляки — солдаты, а не жители: части Войска Польского, воевавшие в составе фронта.

Их поставили левее, и с этого времени у батальона появился сосед, с которым надо было договариваться о стыке.

Договариваться ходил Родин, и ходил трижды.

Командир батальона у соседей был поручник лет двадцати восьми, говоривший по-русски свободно, потому что вырос под Львовом, и с ним было легко и неловко одновременно.

Легко — потому что он был грамотный и понимал с полуслова.

Неловко — потому что за все три встречи он ни разу не заговорил о Варшаве, и Родин ни разу не спросил.

Первая встреча была служебная и заняла сорок минут.

Разбирали стык: где кончается его сектор и начинается родинский, кто отвечает за промежуток, как обозначать себя.

Договорились быстро и толково.

Вторая была через неделю и вышла длиннее.

Поручник спросил у Родина про немецкие тяжёлые машины — как их берут, с какой дистанции, чем, — и Родин рассказал ему всё, что знал, и рассказывал час, и на бумаге чертил схемы.

Он делал это охотно, потому что человек спрашивал по делу.

В конце поручник сказал:

— У меня в батальоне двенадцать машин. Из них восемь — экипажи, которые до этого воевали в другой армии.

— В какой?

Поручник посмотрел на него.

— В той, которая была раньше, — ответил он. — Товарищ майор, я вам это говорю не для разговора. Я вам это говорю, чтобы вы понимали, кто у вас слева.

Родин его понял.