Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 17 из 26

Третья встреча была в сентябре, короткая, и на прощание поручник сказал одну вещь.

— У меня в роте четверо оттуда, — сказал он. — Из Варшавы.

Родин промолчал.

— Вы не думайте, они службу несут, — произнес поручник. — Просто по ночам не спят.

Он козырнул и ушёл.

Родин потом видел его ещё дважды и в январе сорок пятого узнал, что тот погиб при прорыве с плацдарма.

Конец седьмой главы.

Глава 8

Пополнение батальон получил двадцать восьмого декабря, и после него в строю стало двадцать одна машина.

Двадцать одна — это по штату.

За три года войны Родин не видел своей части в полном составе ни разу. В сорок первом он принимал роту, в которой было четыре машины из десяти. В сорок втором — семь. Под Курском батальон вышел в поле имея двенадцать при двадцати одной положенной, и это тогда считалось хорошо.

Теперь стояла двадцать одна, и все были восемьдесят пятые, и у всех был полный боекомплект.

Он обошёл их тридцать первого декабря, к вечеру, и обход занял два с половиной часа вместо обычного часа.

Он шёл по плацдарму, по ходам сообщения, отрытым в сентябре и одетым лозой в октябре, мимо землянок с сёминскими печами, мимо мастерской Ковальчука, из которой тянуло горелой окалиной, — и считал.

Двадцать одна машина. Сто восемь человек экипажей. Восемнадцать в управлении и хозчасти.

Из тех, кто стоял у первой машины в ночь на пятое июля сорок третьего года, — четверо.

Ковальчук, Антипов, Сёмин, Пилипенко.

Больше никого.

Он остановился на этой цифре и постоял с ней.

Потом пошёл дальше, потому что стоять с цифрами он себе за войну отучился: цифра стоит на месте, а батальон надо обойти до темноты.

Новый год встречали в блиндаже управления, вшестером, в двадцать три часа, потому что в двенадцать по посту положено было менять.

Пилипенко выставил на стол трофейный шоколад в плоских банках, две бутылки чего-то венгерского с этикеткой, которую никто не прочитал, и сало.

Сало было не трофейное.

— Списанное? — спросил Родин.

— Так точно, товарищ майор. По акту.

Больше он ничего не спросил.

Тост сказал Антипов, и сказал он его в своей манере.

— Товарищи. Я тут посчитал, — он поднял кружку. — Сорок первый мы отступали пять месяцев. Сорок второй стояли. Сорок третий прошли четыреста километров. Сорок четвёртый — тысячу сто.

— Это ты к чему? — спросил Сёмин.

— К тому, что если так же, то сорок пятый нам не понадобится весь.

Выпили молча.

Родин отметил про себя, что за столом никто не сказал слова «Берлин», и что это уже второй месяц: слово в батальоне ходило, но за столом его не говорили, как не говорят вслух того, чего боятся сглазить.

***

Второго января к нему пришёл Антипов с картой.

Карта была та самая, немецкая, сорокового года, всей Европы, снятая в октябре сорок третьего с убитого немецкого офицера под Брянском и с тех пор жившая у Антипова в планшете. На ней стояли две карандашные точки: одна у Брянска с цифрой тысяча четыреста шестьдесят, вторая под Гомелем с цифрой тысяча пятьдесят.

В руке у Антипова был циркуль Гладышева.

— Товарищ майор. Вы сказали — когда останется вдвое меньше.

— Сказал.

— Осталось.

Он положил карту на дощатый стол, придавил углы гильзой и планшетом и взял циркуль в левую руку, потому что правой держал карандаш.

Он поставил иглу на Магнушев.

Родин смотрел, как вторая ножка идёт по бумаге на запад, через немецкие названия, набранные готическим шрифтом, через реку с двойным написанием, и останавливается.

Антипов посмотрел на масштабную линейку, потом на циркуль, потом ещё раз на линейку.

— Пятьсот десять, — сказал он. — По прямой.

Он поставил третью точку и подписал под ней цифру мелко, тем же карандашом, каким подписывал первые две.

— От Брянска тысяча четыреста шестьдесят, — произнес Антипов. — От Гомеля тысяча пятьдесят. Отсюда пятьсот десять.

Он выпрямился.

— Товарищ майор, я эту цифру считал три раза. Она не сходится ни с чем, что я знаю про войну. Пятьсот десять километров — это Белоруссия за прошлое лето. Это полтора месяца.

— Это по прямой.

— Это по прямой, — согласился Антипов. — По дорогам будет шестьсот пятьдесят.

Он сложил карту по старым сгибам и убрал.

— Я вам вот что скажу, — сказал он уже в дверях. — Я в январе прошлого года считал и получил четыре года. Вы мне тогда сказали, что я неправильно считаю. Я теперь боюсь считать в другую сторону.

Родин остался один и минут двадцать сидел над своей картой.

Он не считал.

Он думал о том, что пятьсот десять километров — это цифра, которую человек может удержать в голове целиком, и что как только её удержишь, начинаешь жить не сегодняшним днём.

А в сегодняшнем дне у него было двадцать одна машина, боекомплект по норме и приказ, которого ещё не было.

***

Подвоз в первую декаду января шёл такой, какого он не видел никогда.

Через Вислу работали два моста и четыре парома, и работали они круглые сутки, и всё, что по ним шло, шло на плацдарм и оставалось там.

Батальону завезли снарядов на два с половиной боекомплекта.

Полтора он приказал зарыть в ниши на позициях, потому что на машине по норме больше не увезёшь, а по опыту предыдущих наступлений подвоз отстанет на третьи сутки.

Горючего дали на четыреста километров: полная заправка плюс бочки на броню.

Бочки Родин не любил и никогда не разрешал их возить, потому что бочка на броне — это факел при первом попадании. В этот раз разрешил и приказал крепить сзади, на скобах, с расчётом, чтобы можно было сбросить изнутри, дёрнув за трос.

Трос ставил Ковальчук на все двадцать одну машину, и ставил три дня.

— Дёргать надо резко, — объяснял он экипажам. — И не думать. Думать будете, когда сбросите.

***

Восьмого января в бригаду привезли карты.

Их опять выдали под расписку и опять с запасом, и на этот раз склеек было четыре.

Родин разложил их на полу блиндажа, потому что на столе не помещалось, и стоял над ними на коленях, как в детстве над чем-то большим.

Четвёртая склейка уходила за реку с двойным написанием.

Он сложил её первой и убрал отдельно, и в этот вечер ему опять было трудно заснуть, и он вспомнил, что ровно так же не мог заснуть двадцатого июня.

Тринадцатого января в четырнадцать сорок пришёл приказ.

Наступление начиналось четырнадцатого в восемь тридцать.

Задача батальона на первый день была скромная: действовать с пехотой в полосе прорыва, обеспечить ввод в прорыв частей корпуса. Глубина задачи — восемь километров.

Родин собрал командиров рот и взводов в семнадцать часов, и совещание шло два часа, и было оно самым подробным за всю войну.

Он объяснял не только задачу.

Он объяснял то, чего от него не требовали: что будет после восьми километров.

— За восемь километров нас не остановят, — произнес он. — За восемь километров у нас кончатся карты первой склейки, и мы пойдём по второй. Значит, готовьтесь не к бою, а к маршу с боем. Разница вам известна.

Он расписал порядок движения, порядок восстановления связи при потере, порядок действий при остановке машины — тот самый, который ему не понравилось произносить вслух в июне сорок четвёртого и который он с тех пор произносил спокойно.

Он расписал заправку на ходу.

Он расписал, кто кого замещает, и расписал на три ступени вниз, потому что за прошлое лето дважды выходило, что в роте не оставалось ни одного из назначенных.

В конце он сказал одно от себя.

— Товарищи. Мы пять месяцев сидели в яме. Люди отвыкли. Первые сутки будет тяжело не от немца, а от того, что все разучились. Смотрите за своими: кто в первый час начнёт суетиться, того придержите.

***

Ночь на четырнадцатое была тихая и туманная.

Туман сел с вечера и к трём часам стал такой, что от машины до машины — восемьдесят метров — не было видно ничего.

Родин обошёл батальон в третьем часу, по привычке.

Люди не спали.

Они не спали не от нервов: они грузили. По ходам сообщения таскали снаряды из ниш, доукладывали боеукладки сверх нормы, крепили бочки, дёргали за тросы, проверяя.

У третьей машины Сёмин при свете подвешенной коптилки шил кому-то рукавицу.

Витька рядом с ним спал сидя, привалившись к катку, и спал так крепко, что даже не пошевелился, когда Родин прошёл в трёх шагах.

Ему в январе исполнилось восемнадцать.

За год он вырос на голову, раздался в плечах и научился спать в любом положении за тридцать секунд, и от того мальчика, которого в январе сорок четвёртого посадили заряжающим, потому что больше было некуда, осталась одна привычка: он всё ещё держал руки ладонями вверх, когда клал их на колени.

Родин посмотрел на него и пошёл дальше.

В четыре он лёг и проспал два с половиной часа.

Артподготовка началась в восемь двадцать пять и продолжалась двадцать пять минут.

Он ждал двух часов, как в июне.

Двадцать пять минут его сначала обеспокоили, а потом он понял, в чём дело, и понял по одному признаку: работали коротко и очень плотно, по одной первой позиции, и никуда в глубину не лезли.

В восемь тридцать пошли передовые батальоны.

До девяти он сидел на приёме и не понимал ничего.