Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 17 из 26
Третья встреча была в сентябре, короткая, и на прощание поручник сказал одну вещь.
— У меня в роте четверо оттуда, — сказал он. — Из Варшавы.
Родин промолчал.
— Вы не думайте, они службу несут, — произнес поручник. — Просто по ночам не спят.
Он козырнул и ушёл.
Родин потом видел его ещё дважды и в январе сорок пятого узнал, что тот погиб при прорыве с плацдарма.
Конец седьмой главы.
Глава 8
Пополнение батальон получил двадцать восьмого декабря, и после него в строю стало двадцать одна машина.
Двадцать одна — это по штату.
За три года войны Родин не видел своей части в полном составе ни разу. В сорок первом он принимал роту, в которой было четыре машины из десяти. В сорок втором — семь. Под Курском батальон вышел в поле имея двенадцать при двадцати одной положенной, и это тогда считалось хорошо.
Теперь стояла двадцать одна, и все были восемьдесят пятые, и у всех был полный боекомплект.
Он обошёл их тридцать первого декабря, к вечеру, и обход занял два с половиной часа вместо обычного часа.
Он шёл по плацдарму, по ходам сообщения, отрытым в сентябре и одетым лозой в октябре, мимо землянок с сёминскими печами, мимо мастерской Ковальчука, из которой тянуло горелой окалиной, — и считал.
Двадцать одна машина. Сто восемь человек экипажей. Восемнадцать в управлении и хозчасти.
Из тех, кто стоял у первой машины в ночь на пятое июля сорок третьего года, — четверо.
Ковальчук, Антипов, Сёмин, Пилипенко.
Больше никого.
Он остановился на этой цифре и постоял с ней.
Потом пошёл дальше, потому что стоять с цифрами он себе за войну отучился: цифра стоит на месте, а батальон надо обойти до темноты.
Новый год встречали в блиндаже управления, вшестером, в двадцать три часа, потому что в двенадцать по посту положено было менять.
Пилипенко выставил на стол трофейный шоколад в плоских банках, две бутылки чего-то венгерского с этикеткой, которую никто не прочитал, и сало.
Сало было не трофейное.
— Списанное? — спросил Родин.
— Так точно, товарищ майор. По акту.
Больше он ничего не спросил.
Тост сказал Антипов, и сказал он его в своей манере.
— Товарищи. Я тут посчитал, — он поднял кружку. — Сорок первый мы отступали пять месяцев. Сорок второй стояли. Сорок третий прошли четыреста километров. Сорок четвёртый — тысячу сто.
— Это ты к чему? — спросил Сёмин.
— К тому, что если так же, то сорок пятый нам не понадобится весь.
Выпили молча.
Родин отметил про себя, что за столом никто не сказал слова «Берлин», и что это уже второй месяц: слово в батальоне ходило, но за столом его не говорили, как не говорят вслух того, чего боятся сглазить.
***
Второго января к нему пришёл Антипов с картой.
Карта была та самая, немецкая, сорокового года, всей Европы, снятая в октябре сорок третьего с убитого немецкого офицера под Брянском и с тех пор жившая у Антипова в планшете. На ней стояли две карандашные точки: одна у Брянска с цифрой тысяча четыреста шестьдесят, вторая под Гомелем с цифрой тысяча пятьдесят.
В руке у Антипова был циркуль Гладышева.
— Товарищ майор. Вы сказали — когда останется вдвое меньше.
— Сказал.
— Осталось.
Он положил карту на дощатый стол, придавил углы гильзой и планшетом и взял циркуль в левую руку, потому что правой держал карандаш.
Он поставил иглу на Магнушев.
Родин смотрел, как вторая ножка идёт по бумаге на запад, через немецкие названия, набранные готическим шрифтом, через реку с двойным написанием, и останавливается.
Антипов посмотрел на масштабную линейку, потом на циркуль, потом ещё раз на линейку.
— Пятьсот десять, — сказал он. — По прямой.
Он поставил третью точку и подписал под ней цифру мелко, тем же карандашом, каким подписывал первые две.
— От Брянска тысяча четыреста шестьдесят, — произнес Антипов. — От Гомеля тысяча пятьдесят. Отсюда пятьсот десять.
Он выпрямился.
— Товарищ майор, я эту цифру считал три раза. Она не сходится ни с чем, что я знаю про войну. Пятьсот десять километров — это Белоруссия за прошлое лето. Это полтора месяца.
— Это по прямой.
— Это по прямой, — согласился Антипов. — По дорогам будет шестьсот пятьдесят.
Он сложил карту по старым сгибам и убрал.
— Я вам вот что скажу, — сказал он уже в дверях. — Я в январе прошлого года считал и получил четыре года. Вы мне тогда сказали, что я неправильно считаю. Я теперь боюсь считать в другую сторону.
Родин остался один и минут двадцать сидел над своей картой.
Он не считал.
Он думал о том, что пятьсот десять километров — это цифра, которую человек может удержать в голове целиком, и что как только её удержишь, начинаешь жить не сегодняшним днём.
А в сегодняшнем дне у него было двадцать одна машина, боекомплект по норме и приказ, которого ещё не было.
***
Подвоз в первую декаду января шёл такой, какого он не видел никогда.
Через Вислу работали два моста и четыре парома, и работали они круглые сутки, и всё, что по ним шло, шло на плацдарм и оставалось там.
Батальону завезли снарядов на два с половиной боекомплекта.
Полтора он приказал зарыть в ниши на позициях, потому что на машине по норме больше не увезёшь, а по опыту предыдущих наступлений подвоз отстанет на третьи сутки.
Горючего дали на четыреста километров: полная заправка плюс бочки на броню.
Бочки Родин не любил и никогда не разрешал их возить, потому что бочка на броне — это факел при первом попадании. В этот раз разрешил и приказал крепить сзади, на скобах, с расчётом, чтобы можно было сбросить изнутри, дёрнув за трос.
Трос ставил Ковальчук на все двадцать одну машину, и ставил три дня.
— Дёргать надо резко, — объяснял он экипажам. — И не думать. Думать будете, когда сбросите.
***
Восьмого января в бригаду привезли карты.
Их опять выдали под расписку и опять с запасом, и на этот раз склеек было четыре.
Родин разложил их на полу блиндажа, потому что на столе не помещалось, и стоял над ними на коленях, как в детстве над чем-то большим.
Четвёртая склейка уходила за реку с двойным написанием.
Он сложил её первой и убрал отдельно, и в этот вечер ему опять было трудно заснуть, и он вспомнил, что ровно так же не мог заснуть двадцатого июня.
Тринадцатого января в четырнадцать сорок пришёл приказ.
Наступление начиналось четырнадцатого в восемь тридцать.
Задача батальона на первый день была скромная: действовать с пехотой в полосе прорыва, обеспечить ввод в прорыв частей корпуса. Глубина задачи — восемь километров.
Родин собрал командиров рот и взводов в семнадцать часов, и совещание шло два часа, и было оно самым подробным за всю войну.
Он объяснял не только задачу.
Он объяснял то, чего от него не требовали: что будет после восьми километров.
— За восемь километров нас не остановят, — произнес он. — За восемь километров у нас кончатся карты первой склейки, и мы пойдём по второй. Значит, готовьтесь не к бою, а к маршу с боем. Разница вам известна.
Он расписал порядок движения, порядок восстановления связи при потере, порядок действий при остановке машины — тот самый, который ему не понравилось произносить вслух в июне сорок четвёртого и который он с тех пор произносил спокойно.
Он расписал заправку на ходу.
Он расписал, кто кого замещает, и расписал на три ступени вниз, потому что за прошлое лето дважды выходило, что в роте не оставалось ни одного из назначенных.
В конце он сказал одно от себя.
— Товарищи. Мы пять месяцев сидели в яме. Люди отвыкли. Первые сутки будет тяжело не от немца, а от того, что все разучились. Смотрите за своими: кто в первый час начнёт суетиться, того придержите.
***
Ночь на четырнадцатое была тихая и туманная.
Туман сел с вечера и к трём часам стал такой, что от машины до машины — восемьдесят метров — не было видно ничего.
Родин обошёл батальон в третьем часу, по привычке.
Люди не спали.
Они не спали не от нервов: они грузили. По ходам сообщения таскали снаряды из ниш, доукладывали боеукладки сверх нормы, крепили бочки, дёргали за тросы, проверяя.
У третьей машины Сёмин при свете подвешенной коптилки шил кому-то рукавицу.
Витька рядом с ним спал сидя, привалившись к катку, и спал так крепко, что даже не пошевелился, когда Родин прошёл в трёх шагах.
Ему в январе исполнилось восемнадцать.
За год он вырос на голову, раздался в плечах и научился спать в любом положении за тридцать секунд, и от того мальчика, которого в январе сорок четвёртого посадили заряжающим, потому что больше было некуда, осталась одна привычка: он всё ещё держал руки ладонями вверх, когда клал их на колени.
Родин посмотрел на него и пошёл дальше.
В четыре он лёг и проспал два с половиной часа.
Артподготовка началась в восемь двадцать пять и продолжалась двадцать пять минут.
Он ждал двух часов, как в июне.
Двадцать пять минут его сначала обеспокоили, а потом он понял, в чём дело, и понял по одному признаку: работали коротко и очень плотно, по одной первой позиции, и никуда в глубину не лезли.
В восемь тридцать пошли передовые батальоны.
До девяти он сидел на приёме и не понимал ничего.