Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 18 из 26

В девять пятнадцать понял.

Передовые батальоны прошли первую траншею и не встретили в ней никого.

Они прошли вторую и встретили охранение.

К десяти они были в трёх километрах от исходного и продолжали идти, и по всей полосе шло одно и то же донесение: сопротивление слабое, траншеи оставлены.

Родин сидел с наушниками на голове и соображал.

Немец отвёл войска с первой позиции.

Он отвёл их накануне ночью — значит, знал, когда начнётся. Он оставил охранение — значит, отводил организованно. Он посадил основные силы на второй позиции, в шести-восьми километрах, — значит, вся артподготовка, которую наверху готовили с ноября, легла по пустым траншеям.

И одновременно с этим: короткая артподготовка, ровно по первой позиции, и передовые батальоны вместо главных сил.

Он посидел с этим минуту.

Потом он снял наушники и сказал вслух, ни к кому не обращаясь:

— А ведь наверху про отвод знали.

Начальник штаба поднял голову.

— Откуда?

— Не знаю откуда, — Родин надел наушники обратно. — Знали. Иначе не жгли бы двадцать пять минут по пустому.

Он потом много раз возвращался к этому утру и всякий раз останавливался на одном.

Три года его учили, что в военном деле выигрывает тот, кто лучше видит поле.

Четырнадцатого января сорок пятого года он впервые увидел, как выигрывает тот, кто лучше видит противника за трое суток до боя, и понял, что это работа совсем другого рода и что он к ней отношения не имеет.

***

Батальон ввели в одиннадцать сорок.

Главные силы пошли по проложенному, без всякой второй артподготовки, и вторую позицию немца ломали уже с ходу, во второй половине дня, и там наконец пошёл настоящий бой.

Он был короткий и злой.

Немец на второй позиции сидел плотно, с противотанковыми орудиями и с фаустниками в траншеях, и первую машину сожгли в четырнадцать десять — фаустом, с двадцати метров, из хода сообщения.

Родин ждал этого и от этого расписал ещё в декабре три вещи.

Первая: с пехотой не расставаться ни при каких обстоятельствах, и если пехота отстала — стоять и ждать, а не идти.

Вторая: в траншеи не въезжать и вдоль них не ходить.

Третья: пулемёт — по кустам, по канавам, по всему, где может лежать человек, и не жалеть патронов, потому что патрон стоит дешевле машины.

Третье соблюдали хуже всего, потому что человеку жалко стрелять в пустое место.

За четырнадцатое число батальон потерял две машины сожжёнными и одну подбитой, и семь человек, из них четверо убитыми.

К вечеру прошли двенадцать километров.

Двенадцать километров за день — это было больше, чем весь Магнушевский плацдарм в глубину, и Родин, останавливая батальон на ночь, поймал себя на том, что не знает местности вокруг.

Пять месяцев он знал каждый метр в радиусе десяти километров.

Теперь он стоял в поле, которого не видел никогда, и это было ощущение, от которого он за пять месяцев отвык и которое, как выяснилось, было ему приятно.

***

Пятнадцатого пошло по-другому.

Немецкая оборона за вторую позицию перестала быть обороной и стала тем, что Родин видел в июне: отдельные заслоны, взорванные мосты, брошенная техника.

Батальон за сутки прошёл тридцать один километр.

Шестнадцатого — сорок восемь.

На третьи сутки, как он и рассчитывал, отстал подвоз, и на третьи же сутки пригодились бочки.

Заправлялись на ходу, в колонне, в темноте, ручными насосами, и на это уходило по сорок минут на роту.

Шестнадцатого вечером Пилипенко пропал вместе с обоими своими грузовиками и объявился утром семнадцатого с горючим.

Горючее было немецкое, синтетическое, взятое на брошенном складе, и Ковальчук, понюхав его, полчаса думал.

— Пойдёт, — сказал он наконец. — Только фильтры смотреть каждый день.

— А не встанем?

— Встанем — заменим, — Ковальчук завинтил пробку. — Товарищ майор, у нас другого всё равно нет.

На этом синтетическом батальон прошёл двести с лишним километров, и две машины из-за него всё-таки встали, и обе восстановили в течение суток.

***

Семнадцатого января взяли Варшаву.

Известие пришло вечером, на привале, и произвело действие, которого Родин опять не ожидал, и на этот раз оно было другое, чем в июле с Минском.

Люди не удивились.

Они за трое суток привыкли к тому, что идут быстро, и Варшаву восприняли как ещё один пункт, и никто ничего особенного не сказал.

Родин отошёл от машин и постоял один.

Он думал про август.

Он думал про зарево над северным горизонтом, ровное, широкое, не гаснувшее по ночам, и про то, что оно стояло там пять недель, а он в это время сидел в сорока километрах и вёл занятия по счёту.

Он не мог решить, что с этим делать, и не решил ни тогда, ни потом.

В клеёнчатую тетрадь он записал за семнадцатое число одну строчку — про фильтры на синтетическом горючем.

Про Варшаву он не записал ничего, и это была вторая строчка, которой он не написал.

***

Восемнадцатого их догнала колонна.

Она шла навстречу, по обочине, растянувшись километра на полтора, и была это не воинская.

Это шли люди.

Их гнали на запад немцы, и они бросили их, уйдя вперёд на машинах, поэтому колонна с утра шла обратно на восток сама, потому что идти ей было больше некуда.

Человек шестьсот.

Батальон остановился, чтобы пропустить.

Родин стоял в люке и смотрел на них, и первое, что он отметил, было по специальности: они шли по четыре, ровным порядком, и порядок этот держался сам собой, без всякого начальства, потому что за два года его им вбили намертво.

Ковальчук вылез из машины и пошёл вдоль колонны.

Он делал это с августа при каждой встречной колонне и делал одинаково: шёл вдоль, смотрел в лица, потом останавливал кого-нибудь и спрашивал.

Родин ему этого никогда не запрещал.

На этот раз он вернулся через двадцать минут и вернулся не один.

С ним шла женщина лет сорока, в мужском пальто, подпоясанном верёвкой, и в двух платках, и смотрела она мимо Родина, на танк.

— Товарищ майор, — сказал Ковальчук. — Она с Дорогобужского.

Он сказал это ровно.

Родин слез с брони.

Женщину звали Прасковья Игнатьевна, она была из деревни в двенадцати километрах от той, где до марта сорок третьего года стоял дом Ковальчука, и угнали её в том же марте и, судя по всему, тем же порядком.

Она рассказывала стоя, потому что садиться отказалась.

Гнали пешим порядком до Смоленска. В Смоленске держали одиннадцать суток на территории каких-то складов. Из Смоленска везли в вагонах.

На станции, названия которой она не знала, была сортировка.

Вот про сортировку она рассказала подробно, потому что помнила её лучше всего.

Их выстроили и разделили.

Отдельно — мужчины и подростки от шестнадцати. Отдельно — женщины без детей и с детьми старше двенадцати. Отдельно — женщины с малыми.

Первых увезли в тот же день.

Вторых — на другой день.

Третьих держали ещё сутки, и они, вторые, видели с той стороны проволоки, как третьих грузили, и грузили их в другую сторону.

— В какую? — спросил Ковальчук.

— А я не знаю, милый. В другую.

Она подумала.

— Нам говорили — на хозяйство. На хутора. У них там бабы с детьми на хуторах работали, я после в лагере слышала от одной.

— Где на хуторах?

— Милый, ну я почём знаю, — она посмотрела на него. — У них там земли этой... Я сама два года на заводе была, под Бреслау. А про хутора слышала, что это дальше, за реку.

Ковальчук стоял и молчал.

Родин смотрел на него сбоку и видел, что человек сейчас укладывает у себя в голове одну вещь: у его жены на март сорок третьего было двое, семи и десяти лет.

Десять — это меньше двенадцати.

Значит, третья группа.

Значит, в другую сторону.

Значит — за реку и дальше, туда, где хутора, то есть в Германию, и это была первые за два года сведения, которые можно было положить на карту.

Оно ничего не давало.

Германия — это шестьсот тысяч квадратных километров, и хуторов на ней столько, что не сосчитает никто, и Родин это понимал, и Ковальчук это понимал тоже.

И всё-таки это было первое сведение.

Ковальчук поблагодарил её, вынул из кармана комбинезона запись — он с сорок четвёртого носил при себе бумажку с фамилиями, именами, годами и приметой про шрам от чугуна, — и попросил её посмотреть, не встречала ли.

Она читала долго, шевеля губами.

— Нет, милый. Не встречала.