Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 18 из 26
В девять пятнадцать понял.
Передовые батальоны прошли первую траншею и не встретили в ней никого.
Они прошли вторую и встретили охранение.
К десяти они были в трёх километрах от исходного и продолжали идти, и по всей полосе шло одно и то же донесение: сопротивление слабое, траншеи оставлены.
Родин сидел с наушниками на голове и соображал.
Немец отвёл войска с первой позиции.
Он отвёл их накануне ночью — значит, знал, когда начнётся. Он оставил охранение — значит, отводил организованно. Он посадил основные силы на второй позиции, в шести-восьми километрах, — значит, вся артподготовка, которую наверху готовили с ноября, легла по пустым траншеям.
И одновременно с этим: короткая артподготовка, ровно по первой позиции, и передовые батальоны вместо главных сил.
Он посидел с этим минуту.
Потом он снял наушники и сказал вслух, ни к кому не обращаясь:
— А ведь наверху про отвод знали.
Начальник штаба поднял голову.
— Откуда?
— Не знаю откуда, — Родин надел наушники обратно. — Знали. Иначе не жгли бы двадцать пять минут по пустому.
Он потом много раз возвращался к этому утру и всякий раз останавливался на одном.
Три года его учили, что в военном деле выигрывает тот, кто лучше видит поле.
Четырнадцатого января сорок пятого года он впервые увидел, как выигрывает тот, кто лучше видит противника за трое суток до боя, и понял, что это работа совсем другого рода и что он к ней отношения не имеет.
***
Батальон ввели в одиннадцать сорок.
Главные силы пошли по проложенному, без всякой второй артподготовки, и вторую позицию немца ломали уже с ходу, во второй половине дня, и там наконец пошёл настоящий бой.
Он был короткий и злой.
Немец на второй позиции сидел плотно, с противотанковыми орудиями и с фаустниками в траншеях, и первую машину сожгли в четырнадцать десять — фаустом, с двадцати метров, из хода сообщения.
Родин ждал этого и от этого расписал ещё в декабре три вещи.
Первая: с пехотой не расставаться ни при каких обстоятельствах, и если пехота отстала — стоять и ждать, а не идти.
Вторая: в траншеи не въезжать и вдоль них не ходить.
Третья: пулемёт — по кустам, по канавам, по всему, где может лежать человек, и не жалеть патронов, потому что патрон стоит дешевле машины.
Третье соблюдали хуже всего, потому что человеку жалко стрелять в пустое место.
За четырнадцатое число батальон потерял две машины сожжёнными и одну подбитой, и семь человек, из них четверо убитыми.
К вечеру прошли двенадцать километров.
Двенадцать километров за день — это было больше, чем весь Магнушевский плацдарм в глубину, и Родин, останавливая батальон на ночь, поймал себя на том, что не знает местности вокруг.
Пять месяцев он знал каждый метр в радиусе десяти километров.
Теперь он стоял в поле, которого не видел никогда, и это было ощущение, от которого он за пять месяцев отвык и которое, как выяснилось, было ему приятно.
***
Пятнадцатого пошло по-другому.
Немецкая оборона за вторую позицию перестала быть обороной и стала тем, что Родин видел в июне: отдельные заслоны, взорванные мосты, брошенная техника.
Батальон за сутки прошёл тридцать один километр.
Шестнадцатого — сорок восемь.
На третьи сутки, как он и рассчитывал, отстал подвоз, и на третьи же сутки пригодились бочки.
Заправлялись на ходу, в колонне, в темноте, ручными насосами, и на это уходило по сорок минут на роту.
Шестнадцатого вечером Пилипенко пропал вместе с обоими своими грузовиками и объявился утром семнадцатого с горючим.
Горючее было немецкое, синтетическое, взятое на брошенном складе, и Ковальчук, понюхав его, полчаса думал.
— Пойдёт, — сказал он наконец. — Только фильтры смотреть каждый день.
— А не встанем?
— Встанем — заменим, — Ковальчук завинтил пробку. — Товарищ майор, у нас другого всё равно нет.
На этом синтетическом батальон прошёл двести с лишним километров, и две машины из-за него всё-таки встали, и обе восстановили в течение суток.
***
Семнадцатого января взяли Варшаву.
Известие пришло вечером, на привале, и произвело действие, которого Родин опять не ожидал, и на этот раз оно было другое, чем в июле с Минском.
Люди не удивились.
Они за трое суток привыкли к тому, что идут быстро, и Варшаву восприняли как ещё один пункт, и никто ничего особенного не сказал.
Родин отошёл от машин и постоял один.
Он думал про август.
Он думал про зарево над северным горизонтом, ровное, широкое, не гаснувшее по ночам, и про то, что оно стояло там пять недель, а он в это время сидел в сорока километрах и вёл занятия по счёту.
Он не мог решить, что с этим делать, и не решил ни тогда, ни потом.
В клеёнчатую тетрадь он записал за семнадцатое число одну строчку — про фильтры на синтетическом горючем.
Про Варшаву он не записал ничего, и это была вторая строчка, которой он не написал.
***
Восемнадцатого их догнала колонна.
Она шла навстречу, по обочине, растянувшись километра на полтора, и была это не воинская.
Это шли люди.
Их гнали на запад немцы, и они бросили их, уйдя вперёд на машинах, поэтому колонна с утра шла обратно на восток сама, потому что идти ей было больше некуда.
Человек шестьсот.
Батальон остановился, чтобы пропустить.
Родин стоял в люке и смотрел на них, и первое, что он отметил, было по специальности: они шли по четыре, ровным порядком, и порядок этот держался сам собой, без всякого начальства, потому что за два года его им вбили намертво.
Ковальчук вылез из машины и пошёл вдоль колонны.
Он делал это с августа при каждой встречной колонне и делал одинаково: шёл вдоль, смотрел в лица, потом останавливал кого-нибудь и спрашивал.
Родин ему этого никогда не запрещал.
На этот раз он вернулся через двадцать минут и вернулся не один.
С ним шла женщина лет сорока, в мужском пальто, подпоясанном верёвкой, и в двух платках, и смотрела она мимо Родина, на танк.
— Товарищ майор, — сказал Ковальчук. — Она с Дорогобужского.
Он сказал это ровно.
Родин слез с брони.
Женщину звали Прасковья Игнатьевна, она была из деревни в двенадцати километрах от той, где до марта сорок третьего года стоял дом Ковальчука, и угнали её в том же марте и, судя по всему, тем же порядком.
Она рассказывала стоя, потому что садиться отказалась.
Гнали пешим порядком до Смоленска. В Смоленске держали одиннадцать суток на территории каких-то складов. Из Смоленска везли в вагонах.
На станции, названия которой она не знала, была сортировка.
Вот про сортировку она рассказала подробно, потому что помнила её лучше всего.
Их выстроили и разделили.
Отдельно — мужчины и подростки от шестнадцати. Отдельно — женщины без детей и с детьми старше двенадцати. Отдельно — женщины с малыми.
Первых увезли в тот же день.
Вторых — на другой день.
Третьих держали ещё сутки, и они, вторые, видели с той стороны проволоки, как третьих грузили, и грузили их в другую сторону.
— В какую? — спросил Ковальчук.
— А я не знаю, милый. В другую.
Она подумала.
— Нам говорили — на хозяйство. На хутора. У них там бабы с детьми на хуторах работали, я после в лагере слышала от одной.
— Где на хуторах?
— Милый, ну я почём знаю, — она посмотрела на него. — У них там земли этой... Я сама два года на заводе была, под Бреслау. А про хутора слышала, что это дальше, за реку.
Ковальчук стоял и молчал.
Родин смотрел на него сбоку и видел, что человек сейчас укладывает у себя в голове одну вещь: у его жены на март сорок третьего было двое, семи и десяти лет.
Десять — это меньше двенадцати.
Значит, третья группа.
Значит, в другую сторону.
Значит — за реку и дальше, туда, где хутора, то есть в Германию, и это была первые за два года сведения, которые можно было положить на карту.
Оно ничего не давало.
Германия — это шестьсот тысяч квадратных километров, и хуторов на ней столько, что не сосчитает никто, и Родин это понимал, и Ковальчук это понимал тоже.
И всё-таки это было первое сведение.
Ковальчук поблагодарил её, вынул из кармана комбинезона запись — он с сорок четвёртого носил при себе бумажку с фамилиями, именами, годами и приметой про шрам от чугуна, — и попросил её посмотреть, не встречала ли.
Она читала долго, шевеля губами.
— Нет, милый. Не встречала.