Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 19 из 26
— А если встретите?
— А если встречу — что ж я сделаю?
— Скажите, что я живой, — сказал Ковальчук.
Она посмотрела на него и вдруг заплакала, коротко и сразу перестала, как перестают люди, у которых слёзы за два года не имели никакого значения.
***
Пилипенко выдал колонне четыре мешка сухарей, банки и весь сахар, который был в хозчасти, и выдал их без всякого акта, и Родин потом это списывал сам и списал.
Колонну развернули и передали на восток, комендатуре.
Ковальчук в тот вечер написал ещё один запрос, и Родин его подписал.
Это был двадцать третий.
Девятнадцатого января взяли Лодзь.
Батальон шёл южнее города, по шоссе, и в город не входил, и Родин увидел его издали: трубы, много труб, длинные корпуса, и над всем этим — дым, идущий из этих труб.
Дым его удивил.
Он смотрел на него минуты две и не мог понять, что тут не так, а потом понял - за три с половиной года войны он ни разу не видел работающего завода.
Он видел разбитые, сожжённые, взорванные, вывезенные.
Здесь стояли целые и работали, потому что немец не успел их ни вывезти, ни взорвать.
Он записал в тетрадь за девятнадцатое: «Лодзь. Заводы целы, трубы дымят. Значит, брали правильно».
***
Двадцать второго января батальон дрался в городке, названия которого Родин потом не мог вспомнить, и это был первый настоящий городской бой с ноября сорок третьего.
Немец сел в каменных домах у моста и держал мост.
Обходить было далеко — двадцать шесть километров по карте, — и Родин полез в город, и полез с двумя ротами и стрелковым батальоном, и три часа расплачивался за это решение.
Расплачивался он тем, что фаустники в городе работают с пятнадцати метров, из подвальных окон и из-за углов, и что видеть их из машины нельзя.
Он потерял две машины и одиннадцать человек.
На третий час он нашёл способ и способ был простой.
Он вывел машины из улиц и поставил их на площади и на перекрёстках так, чтобы они простреливали улицы вдоль, а в улицы пустил пехоту со своими автоматчиками и с двумя приданными огнемётчиками; и с этого момента дело пошло.
Мост взяли к семнадцати часам.
Витьку ранило в шестнадцать двадцать, за сорок минут до конца.
Его ранило не в бою.
Машина стояла на перекрёстке, отстрелявшись, и он вылез сбросить пустые гильзы, и в этот момент с чердака дали очередь.
Пуля прошла через левое предплечье навылет, не задев кости.
Он этого сначала не заметил.
Он заметил, когда полез обратно и не смог подтянуться, а затем посмотрел на руку, и увидел, что рукав мокрый.
Родин застал его уже перевязанным.
Витька сидел на броне, бледный, и держал раненую руку на весу, и на лице у него было выражение, которого Родин не понял, пока тот не заговорил.
— Товарищ майор. Меня в медсанбат?
— В медсанбат.
— А надолго?
— Недели на три.
Витька помолчал.
— Товарищ майор, а вы меня обратно возьмёте? — спросил он. — А то ведь из медсанбата в другую часть отправляют.
Он спросил это так, что Родин на секунду отвернулся.
— Возьму, — ответил он. — Я на тебя напишу отношение, и ты его повезёшь с собой в кармане. И отдашь тому, кто тебя будет выписывать.
Он написал его в тот же вечер и написал в двух экземплярах, потому что один мог потеряться.
Витька вернулся в батальон четырнадцатого февраля, на восемь дней раньше срока, и пришёл пешком, пройдя за трое суток семьдесят километров по чужой земле, и оба отношения были при нём, и оба он потом хранил всю жизнь.
***
Двадцать третьего января вышли к Познани.
Город обходили с юга, и обход занял двое суток, и с дороги было видно то, чего Родин раньше в Польше не встречал: старую крепость с кирпичными фортами, вкопанными в землю по самые крыши, с рвами и с земляными валами, поросшими деревьями.
Крепости этой было лет сто.
Она стояла посреди двадцатого века, и в ней сидел гарнизон, и её обошли и оставили в тылу, и брали её потом месяц.
Родин на неё посмотрел с дороги и подумал ровно одно: что здесь придётся класть людей и что хорошо, что не ему.
Здесь же он первый раз вблизи увидел ИС-2.
Полк стоял на обочине, заправляясь, — двадцать одна машина, и все двадцать одна была больше, ниже и злее того, к чему он привык.
Он подошёл и попросил разрешения посмотреть.
Разрешили.
Он обошёл одну кругом, посмотрел на лоб, на литую башню, на ствол со срезом, и попросил показать боеукладку.
Ему показали.
Двадцать восемь выстрелов раздельного заряжания.
Двадцать восемь — против пятидесяти пяти на его восемьдесят пятой.
— И как? — спросил он у командира машины, старшего сержанта лет тридцати.
— Что как?
— Двадцать восемь.
— А больше и не надо, — сказал сержант. — Больше двадцати восьми раз мы за бой не стреляем. У нас другая работа.
Он похлопал по стволу.
— У нас, товарищ майор, с одного раза.
Родин ушёл от них с чувством, которое потом сформулировал так: он всю войну служил в роде войск, где всё считается на десятки, а рядом стоял тот же род войск, где всё считается на единицы, и разница между ними была не в броне.
Разница была в том, сколько стоит один выстрел.
***
Двадцать четвёртого января Антипов принёс ему цифру, которую считал накануне ночью.
— Товарищ майор. За десять суток — двести восемьдесят километров.
— Двести восемьдесят?
— Двести восемьдесят два по спидометру головной, — Антипов помолчал. — Товарищ майор, у меня по циркулю выходило пятьсот десять до конца. Мы за десять дней прошли больше половины.
Родин посмотрел на него.
— Ты циркуль убери, — сказал он.
— Почему?
— Потому что до конца не пятьсот десять, — он показал на карту. — До конца ещё Одер, а на Одере он встанет, потому что ему больше некуда. И вот на Одере ты свои пятьсот десять и пересчитаешь.
Антипов подумал.
— Понял, — ответил он и убрав циркуль до февраля его не доставал.
***
Двадцать шестого января в батальон приехал Замятин.
Родин не видел его с августа и, увидев, отметил две вещи: подполковник и седой.
Замятину было тридцать четыре года.
Разговаривали они в блиндаже — вернее, в подвале польского дома на окраине деревни, в которой батальон стоял вторые сутки, дожидаясь горючего и разговаривали час.
Первые сорок минут были по делу.
Замятин спрашивал про освобождённых: сколько прошло через полосу батальона, что за люди, откуда, кому передавали. Родин отвечал по записям, потому что вёл им учёт с августа и передавал всех в комендатуры, и цифры у него сходились.
Потом Замятин сложил бумаги и сказал:
— Теперь не по делу.
— Слушаю.
— Через два-три дня вы выйдете на германскую границу, — он смотрел на Родина. — Не на нынешнюю, а на ту, что была до тридцать девятого. Вы понимаете, что это значит?
— Понимаю.
— Вы понимаете плохо, — сказал Замятин без всякой резкости. — Я вам скажу, что это значит. Это значит, что через неделю ваши люди войдут в первый немецкий дом. И в этом доме будут стоять шкаф, кровать и посуда. И у половины ваших людей дома нет вообще, потому что там, где он был, теперь бурьян.
Родин молчал.
— И у некоторых из них жена и дети угнаны, — произнес Замятин. — Я знаю, что у вас такой есть.
— Есть.
— Я вам его не назову, и вы мне его не называйте, — Замятин достал папиросы. — Товарищ майор, я приехал не приказывать. Приказ вы получите и без меня, и он будет длинный, и в нём будет всё написано. Я приехал сказать вам одну вещь, которой в приказе не будет.
Он закурил.
— Вам придётся объяснять это своими словами. Приказом это не держится. Держится это только тем, что человека уважает командир, а командир сказал — нельзя.
Он помолчал.
— И если у вас кто-нибудь сорвётся, а сорвётся обязательно, — вы это не покрывайте и не раздувайте. Вы это разберите. Разбирайте сами и сразу, пока оно маленькое.
— А если не маленькое?
— Тогда вы мне доложите, и я приеду, — ответил Замятин. — И это будет плохой день для всех.
Он загасил папиросу о подошву.