Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 19 из 26

— А если встретите?

— А если встречу — что ж я сделаю?

— Скажите, что я живой, — сказал Ковальчук.

Она посмотрела на него и вдруг заплакала, коротко и сразу перестала, как перестают люди, у которых слёзы за два года не имели никакого значения.

***

Пилипенко выдал колонне четыре мешка сухарей, банки и весь сахар, который был в хозчасти, и выдал их без всякого акта, и Родин потом это списывал сам и списал.

Колонну развернули и передали на восток, комендатуре.

Ковальчук в тот вечер написал ещё один запрос, и Родин его подписал.

Это был двадцать третий.

Девятнадцатого января взяли Лодзь.

Батальон шёл южнее города, по шоссе, и в город не входил, и Родин увидел его издали: трубы, много труб, длинные корпуса, и над всем этим — дым, идущий из этих труб.

Дым его удивил.

Он смотрел на него минуты две и не мог понять, что тут не так, а потом понял - за три с половиной года войны он ни разу не видел работающего завода.

Он видел разбитые, сожжённые, взорванные, вывезенные.

Здесь стояли целые и работали, потому что немец не успел их ни вывезти, ни взорвать.

Он записал в тетрадь за девятнадцатое: «Лодзь. Заводы целы, трубы дымят. Значит, брали правильно».

***

Двадцать второго января батальон дрался в городке, названия которого Родин потом не мог вспомнить, и это был первый настоящий городской бой с ноября сорок третьего.

Немец сел в каменных домах у моста и держал мост.

Обходить было далеко — двадцать шесть километров по карте, — и Родин полез в город, и полез с двумя ротами и стрелковым батальоном, и три часа расплачивался за это решение.

Расплачивался он тем, что фаустники в городе работают с пятнадцати метров, из подвальных окон и из-за углов, и что видеть их из машины нельзя.

Он потерял две машины и одиннадцать человек.

На третий час он нашёл способ и способ был простой.

Он вывел машины из улиц и поставил их на площади и на перекрёстках так, чтобы они простреливали улицы вдоль, а в улицы пустил пехоту со своими автоматчиками и с двумя приданными огнемётчиками; и с этого момента дело пошло.

Мост взяли к семнадцати часам.

Витьку ранило в шестнадцать двадцать, за сорок минут до конца.

Его ранило не в бою.

Машина стояла на перекрёстке, отстрелявшись, и он вылез сбросить пустые гильзы, и в этот момент с чердака дали очередь.

Пуля прошла через левое предплечье навылет, не задев кости.

Он этого сначала не заметил.

Он заметил, когда полез обратно и не смог подтянуться, а затем посмотрел на руку, и увидел, что рукав мокрый.

Родин застал его уже перевязанным.

Витька сидел на броне, бледный, и держал раненую руку на весу, и на лице у него было выражение, которого Родин не понял, пока тот не заговорил.

— Товарищ майор. Меня в медсанбат?

— В медсанбат.

— А надолго?

— Недели на три.

Витька помолчал.

— Товарищ майор, а вы меня обратно возьмёте? — спросил он. — А то ведь из медсанбата в другую часть отправляют.

Он спросил это так, что Родин на секунду отвернулся.

— Возьму, — ответил он. — Я на тебя напишу отношение, и ты его повезёшь с собой в кармане. И отдашь тому, кто тебя будет выписывать.

Он написал его в тот же вечер и написал в двух экземплярах, потому что один мог потеряться.

Витька вернулся в батальон четырнадцатого февраля, на восемь дней раньше срока, и пришёл пешком, пройдя за трое суток семьдесят километров по чужой земле, и оба отношения были при нём, и оба он потом хранил всю жизнь.

***

Двадцать третьего января вышли к Познани.

Город обходили с юга, и обход занял двое суток, и с дороги было видно то, чего Родин раньше в Польше не встречал: старую крепость с кирпичными фортами, вкопанными в землю по самые крыши, с рвами и с земляными валами, поросшими деревьями.

Крепости этой было лет сто.

Она стояла посреди двадцатого века, и в ней сидел гарнизон, и её обошли и оставили в тылу, и брали её потом месяц.

Родин на неё посмотрел с дороги и подумал ровно одно: что здесь придётся класть людей и что хорошо, что не ему.

Здесь же он первый раз вблизи увидел ИС-2.

Полк стоял на обочине, заправляясь, — двадцать одна машина, и все двадцать одна была больше, ниже и злее того, к чему он привык.

Он подошёл и попросил разрешения посмотреть.

Разрешили.

Он обошёл одну кругом, посмотрел на лоб, на литую башню, на ствол со срезом, и попросил показать боеукладку.

Ему показали.

Двадцать восемь выстрелов раздельного заряжания.

Двадцать восемь — против пятидесяти пяти на его восемьдесят пятой.

— И как? — спросил он у командира машины, старшего сержанта лет тридцати.

— Что как?

— Двадцать восемь.

— А больше и не надо, — сказал сержант. — Больше двадцати восьми раз мы за бой не стреляем. У нас другая работа.

Он похлопал по стволу.

— У нас, товарищ майор, с одного раза.

Родин ушёл от них с чувством, которое потом сформулировал так: он всю войну служил в роде войск, где всё считается на десятки, а рядом стоял тот же род войск, где всё считается на единицы, и разница между ними была не в броне.

Разница была в том, сколько стоит один выстрел.

***

Двадцать четвёртого января Антипов принёс ему цифру, которую считал накануне ночью.

— Товарищ майор. За десять суток — двести восемьдесят километров.

— Двести восемьдесят?

— Двести восемьдесят два по спидометру головной, — Антипов помолчал. — Товарищ майор, у меня по циркулю выходило пятьсот десять до конца. Мы за десять дней прошли больше половины.

Родин посмотрел на него.

— Ты циркуль убери, — сказал он.

— Почему?

— Потому что до конца не пятьсот десять, — он показал на карту. — До конца ещё Одер, а на Одере он встанет, потому что ему больше некуда. И вот на Одере ты свои пятьсот десять и пересчитаешь.

Антипов подумал.

— Понял, — ответил он и убрав циркуль до февраля его не доставал.

***

Двадцать шестого января в батальон приехал Замятин.

Родин не видел его с августа и, увидев, отметил две вещи: подполковник и седой.

Замятину было тридцать четыре года.

Разговаривали они в блиндаже — вернее, в подвале польского дома на окраине деревни, в которой батальон стоял вторые сутки, дожидаясь горючего и разговаривали час.

Первые сорок минут были по делу.

Замятин спрашивал про освобождённых: сколько прошло через полосу батальона, что за люди, откуда, кому передавали. Родин отвечал по записям, потому что вёл им учёт с августа и передавал всех в комендатуры, и цифры у него сходились.

Потом Замятин сложил бумаги и сказал:

— Теперь не по делу.

— Слушаю.

— Через два-три дня вы выйдете на германскую границу, — он смотрел на Родина. — Не на нынешнюю, а на ту, что была до тридцать девятого. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— Вы понимаете плохо, — сказал Замятин без всякой резкости. — Я вам скажу, что это значит. Это значит, что через неделю ваши люди войдут в первый немецкий дом. И в этом доме будут стоять шкаф, кровать и посуда. И у половины ваших людей дома нет вообще, потому что там, где он был, теперь бурьян.

Родин молчал.

— И у некоторых из них жена и дети угнаны, — произнес Замятин. — Я знаю, что у вас такой есть.

— Есть.

— Я вам его не назову, и вы мне его не называйте, — Замятин достал папиросы. — Товарищ майор, я приехал не приказывать. Приказ вы получите и без меня, и он будет длинный, и в нём будет всё написано. Я приехал сказать вам одну вещь, которой в приказе не будет.

Он закурил.

— Вам придётся объяснять это своими словами. Приказом это не держится. Держится это только тем, что человека уважает командир, а командир сказал — нельзя.

Он помолчал.

— И если у вас кто-нибудь сорвётся, а сорвётся обязательно, — вы это не покрывайте и не раздувайте. Вы это разберите. Разбирайте сами и сразу, пока оно маленькое.

— А если не маленькое?

— Тогда вы мне доложите, и я приеду, — ответил Замятин. — И это будет плохой день для всех.

Он загасил папиросу о подошву.