Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 20 из 26

— Я вам, товарищ майор, за три года ни разу ничего хорошего не сказал, — произнес он вдруг. — Скажу теперь. Я за вами смотрю с апреля сорок третьего. Я вас проверял четырежды, и последний раз в июне сорок четвёртого, и вы про это не знали.

Родин молчал.

— У вас в батальоне за два года ни одного дела, — Замятин встал. — Я знаю, чего это стоит. Мало кто знает, а я знаю.

Он надел шапку.

— В Германии будет тяжелее.

Он уехал, а Родин остался сидеть в подвале.

Он просидел там ещё минут двадцать и за эти двадцать минут понял, что ответ, который он отложил двадцать первого июля на берегу Буга, отложить дальше уже нельзя.

Он тогда сказал: дойдём — поговорим.

Дошли.

***

Двадцать восьмого января батальон стоял в последней польской деревне.

Она была обыкновенная: хутора вразброс, черепичные крыши, крест на перекрёстке с полотенцем на перекладине.

До границы оставалось одиннадцать километров.

Родин вечером взял с собой двоих и проехал эти одиннадцать километров на «виллисе», потому что хотел посмотреть сам.

Граница обозначалась дорожным столбом и старой заставой без окон.

Столб стоял на месте, и на нём сохранилась табличка, и на табличке готическими буквами было написано название земли, начинавшейся за ним.

Родин вылез из машины и подошёл к нему.

Дальше, на запад, за столбом, лежало поле под снегом, и в километре виднелась деревня, и над деревней шёл дым из труб, потому что там ещё топили.

Он стоял и смотрел на этот дым.

Он думал не про счёт, не про приказ и не про то, что скажет завтра своим ротным.

Он думал о том, что в этой деревне, до которой километр, сейчас кто-то сидит у печи.

И что этот кто-то знает про сорок первый год ровно столько, сколько ему сказали, и что завтра утром к нему в дом войдут люди, три с половиной года шедшие сюда через сожжённое.

Он достал клеёнчатую тетрадь, открыл её на чистом развороте и постоял с карандашом.

Он не записал ничего.

Он убрал её обратно, сел в машину и вернулся в батальон, и в машине по дороге сформулировал первую фразу того, что будет говорить утром, и она ему не понравилась.

Он переписывал её половину ночи.

Конец восьмой главы.

Глава 9

Двадцать девятого января в семь утра Родин собрал батальон.

Он собрал его весь — сто с лишним человек, — в лощине за деревней, потому что говорить это ротным по отдельности было нельзя.

Люди стояли в темноте, в снегу, в шинелях поверх комбинезонов, и от них шёл пар.

Он сначала прочитал приказ.

Приказ был длинный, страницы на полторы, и в нём было расписано всё: что запрещается, что карается, кто отвечает, куда докладывать.

Он прочитал его ровно и до конца и потом сложил бумагу.

— Это приказ, — произнес он. — Теперь от себя.

Он помолчал, потому что первая фраза, которую он переделывал полночи, всё равно ему не нравилась, и он её выбросил.

— Я вам в июле, на Буге, сказал: дойдём — поговорим. Дошли. Через два часа мы перейдём границу.

Он посмотрел на строй.

— У каждого из вас за три года сложился счёт. У кого-то он на бумаге, у кого-то в голове, у кого-то вместо семьи. У меня он тоже есть, и я вам не скажу его забыть, потому что забыть его нельзя, и кто вам скажет забыть — тот врёт.

Он сказал это громче, чем собирался.

— Я вам скажу другое. Этот счёт предъявляется тому, кто стоит напротив с оружием. Больше никому. Ни бабе, ни старику, ни дому, ни корове.

В строю молчали.

— И вот ещё что, — он застегнул планшет. — Война кончится. Это теперь видно уже всем. Кончится — и вы вернётесь, и лет через пять у вас будут дети, и они у вас спросят, как оно было. И вы им будете рассказывать. И вы будете выбирать, что рассказать, а что не рассказывать.

Он оглядел строй ещё раз.

— Так вот. Выбирать вы будете не тогда. Выбирать вы будете сегодня.

Он распустил строй и пошёл к машине, и по дороге понял, что говорил четыре минуты, а готовился к этому полгода.

***

Границу перешли в девять сорок.

Это заняло у батальона одиннадцать минут: колонна шла по шоссе, столб стоял справа от дороги, и мимо него прошли одна за другой двадцать одна машина, три грузовика, «виллис» и хозчасть на трофейных повозках.

Родин прошёл третьим и на столб не оглянулся.

Он потом пожалел об этом, потому что в пятьдесят восьмом году, в Крыму, Пилипенко спросил его, помнит ли он, как выглядел тот столб, и он не смог вспомнить.

Пилипенко помнил.

Пилипенко в этот раз ничего не снимал.

Он потом объяснил это так:

— На Буге, товарищ майор, я снял, потому что мы со своей земли уходили. А тут чего снимать? Тут мы в чужой дом входим. В чужом доме шапку не снимают, в чужом доме её надевают.

Первая немецкая деревня стояла в четырёх километрах за границей.

Батальон вошёл в неё в одиннадцатом часу, не встретив выстрела.

Деревня была пустая.

Родин прошёл её всю, из конца в конец, — три улицы, сорок с чем-то дворов, кирха с квадратной башней, водокачка, — и не увидел ни одного человека.

В домах топилось.

Он вошёл в первый попавшийся и постоял в сенях.

В печи ещё были угли, на плите стоял чугунок, в чугунке была картошка, и от неё шло тепло. На столе лежала недорезанная буханка и нож. В шкафу за стеклом стояла посуда, вся, до последней чашки. Часы на стене шли.

Хозяева ушли за несколько часов, взяв с собой то, что можно унести, и не взяв ничего из того, что нельзя.

Он вышел во двор.

Во дворе на верёвке висело бельё.

Оно висело промёрзшее — рубахи, простыни, детское, — и стояло на морозе колом, и покачивалось всё разом, когда его задевало ветром.

Родин остановился перед ним.

Он вспомнил вопрос, заданный в июле сорок четвёртого под Люблином молодым из пополнения, — заданный в пространство, потому что политработнику на такое отвечать не полагалось.

«А как же они теперь жить-то будут? Ну вот кончится война, и что? Они ж теперь как?»

Тот молодой был жив и служил в третьей роте, и сейчас стоял через двор от него, у своей машины, и смотрел на то же бельё.

Родин подошёл к нему.

— Помнишь, ты спрашивал под Люблином?

Тот подумал и вспомнил.

— Помню, товарищ майор.

— Ну вот тебе ответ, — Родин показал на верёвку. — Никак они теперь. Вот так и будут.

Он пошёл дальше и по дороге поймал себя на том, что ответ этот ничего не объясняет и что лучшего у него нет.

Скот в деревне остался.

Коровы стояли непоеные, и к вечеру они начали реветь, и рёв этот стоял над деревней всю ночь, и Родин, ночевавший там, потом говорил, что это было хуже обстрела.

Утром он приказал корову подоить.

Приказ был странный, и он его отдал именно как приказ, чтобы не объяснять.

Их подоили — нашлось четверо, умевших, — и молоко раздали по ротам, и Сёмин, доивший вместе со всеми, сказал по этому поводу единственное:

— Скотина-то при чём.

Люди в деревнях всё-таки были.

Уходили не все: оставались старики, которые не могли идти, оставались больные и оставались те, кому объяснили, что уходить некуда.

Родин впервые заговорил с немцем на третий день, в местечке за Мезеритцем.

Это был старик лет семидесяти, стоявший у своих ворот, когда мимо шла колонна, и стоявший он там, судя по всему, давно, потому что оброс инеем.

Он снял шапку, когда поравнялась первая машина.

Родин остановил колонну на десять минут — по другой причине, из-за пробки впереди — и подошёл к нему.

Переводчик был из штаба бригады и ехал в этот день с ними.

Старик сказал, что он один в доме, что сын на фронте, что где — не знает с ноября, и что он просит не жечь дом, потому что дому сто десять лет.

Он сказал это спокойно и по-деловому, как говорят люди, много раз обдумавшие, что они скажут.

Родин ответил, что дома они не жгут.

Старик выслушал перевод и кивнул, и по лицу его было видно, что он не поверил.

Потом он спросил кое-что сам.

Он спросил, правда ли, что всех мужчин увезут в Сибирь.

Переводчик перевёл и добавил от себя, что этот вопрос ему задают в четвёртый раз за два дня.

Родин посмотрел на старика и сказал:

— Скажите ему, что нет.

Он не стал говорить больше ничего, потому что говорить было нечего: человека три года учили одному, и разубеждать его за две минуты у ворот было бессмысленно.

Он потом много раз ловил себя на том, что немецкий страх в январе и феврале сорок пятого его раздражал.