Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 21 из 26

Раздражал именно тем, что он был искренний.

Люди боялись честно, всерьёз, до потери речи, — и боялись они того, чего с ними никто не собирался делать, и не понимали, что происходит вокруг них, и не связывали одного с другим.

Он записал в клеёнчатую тетрадь за первое февраля строчку, которая не имела отношения к боевому опыту, и всё-таки записал:

«Человек не боится того, что сделал сам. Он боится того, что, по его мнению, сделают с ним».

***

Мезеритцкий укреплённый район прошли двадцать девятого и тридцатого.

Родин ждал его с двадцать шестого числа, потому что о нём предупредили в бригаде и потому что на четвёртой склейке он был обозначен штриховкой, и штриховка шла полосой километров в сорок.

Прошли его почти без боя, через промежуток, найденный разведкой в стыке.

Тридцатого января Родин отпросился на два часа и поехал смотреть.

Он поехал с Ковальчуком и сапёрным лейтенантом, который вёл, потому что уже был там накануне.

Сооружение стояло на скате высоты и с дороги выглядело как холм, поросший кустами.

Вблизи оказалось, что бетон уходит в землю на четыре этажа.

Наверху была бронированная башня со шестью амбразурами — литая, толщиной в двадцать с лишним сантиметров, поворотная; лейтенант сказал, что такую берёт только гаубица большой мощности прямой наводкой, и то не с первого раза.

Внутрь спускались по железной лестнице.

Родин спустился на все четыре этажа и пробыл там сорок минут, и это были сорок минут, которые он потом вспоминал всю жизнь как инженер.

Внизу был город.

Не сооружение — город: коридоры с электрическим освещением, казармы с двухъярусными койками, кухня с плитой на угле, водопровод, канализация, дизельная, вентиляционная установка с фильтрами, склады боеприпасов, лазарет с операционной.

И узкоколейная железная дорога.

Она шла в тоннеле на глубине тридцати метров и соединяла между собой соседние сооружения, и по ней ходили электровозы с вагонетками, и один такой электровоз стоял в тупике, целый.

Родин прошёл по этому тоннелю метров триста.

Он шёл и смотрел на кабель-каналы, на маркировку на трубах, на выкрашенные суриком двутавры, и всё это было сделано хорошо: продумано, размечено, подписано и рассчитано лет на пятьдесят.

Строили это, по словам лейтенанта, с тридцать четвёртого по тридцать восьмой.

— И сколько мы его брали? — спросил Родин.

— Так мы его не брали, товарищ майор. Мы в дырку прошли.

— А почему дырка?

Лейтенант пожал плечами.

— Сажать некого, — ответил он. — Тут гарнизона должно быть тысяч тридцать. А тут сидели фольксштурм да рота охраны. Они и разбежались.

Родин вылез наверх, постоял на броневом колпаке и посмотрел на равнину, лежавшую перед ним на восток.

Он думал ровно одно.

Четыре года и деньги целой страны были вложены в сооружение, которое устояло бы против чего угодно, — и оно не устояло, потому что в тридцать восьмом году под него рассчитывали тридцать тысяч человек, а к сорок пятому этих людей уже израсходовали в другом месте.

Он записал это в тетрадь и записал коротко:

«Сооружение стоит ровно столько, сколько стоит человек, посаженный в него».

Он потом, в конструкторском бюро, спорил из-за этой мысли с двумя главными и оба раза остался при своей.

Тридцать первого января батальон впервые подрался на немецкой земле, и подрался тяжело.

Немец контратаковал с севера, во фланг, у городка на канале.

Родин ждал контратаки с двадцать девятого, потому что фланг у корпуса висел третьи сутки: шли быстро, а соседи справа отстали на сорок километров, и прикрывать этот промежуток было нечем.

Ударили в семь утра, в темноте.

Первое, что он отметил, было то, что работали грамотно.

Немец не полез в лоб. Он вышел по руслу канала, где было мёртвое пространство, поставил дымы на открытом участке и пустил вперёд четыре «пантеры», а следом пехоту на бронетранспортёрах.

Дымы Родин разгадал не сразу.

Он потерял на них четыре минуты и одну машину, и машину эту сожгли с восьмисот метров в борт, когда она выходила на запасную.

Дальше пошло на равных.

Он развернул две роты уступом, поставил третью в засаду за насыпью и приказал не стрелять до пятисот; и в пятьсот метров восьмидесятипятимиллиметровые взяли своё, потому что за осень на плацдарме он выучил батальон верить в собственное орудие.

Две «пантеры» сожгли за шесть минут. Третья ушла задним ходом с разбитой ходовой. Четвёртая продержалась дольше всех и подожгла ещё одну машину, прежде чем её взяли с двух сторон.

Бронетранспортёры отсекли пулемётами.

Бой шёл три с половиной часа и кончился к половине одиннадцатого, и по всем признакам это была не сборная часть.

Родин выяснил, какая, к вечеру.

Пленных взяли двадцать шесть, и почти все были одного возраста, и почти все были из одной части: батальон танкового училища, поднятый по тревоге и брошенный затыкать дыру.

Курсанты.

Им было от девятнадцати до двадцати двух, они были обучены, они умели работать в дыму и знали, что такое мёртвое пространство, и дрались они лучше, чем кто-либо из тех, кого Родин встречал за последние полгода.

Он ходил смотреть на них в сарай, где их держали до отправки.

Они сидели у стены, и один — с забинтованной головой, старший по званию — встал, когда Родин вошёл.

Родин через переводчика спросил у него одно: почему они не отошли, когда стало ясно.

Тот ответил, что не было приказа.

Родин посмотрел на него ещё секунду и вышел, и на дворе постоял, потому что ему нужно было переложить это у себя в голове.

Он переложил так.

Три с половиной года ему объясняли, а он и сам видел, что немец воюет умело и что с ним надо работать всерьёз. Он это знал профессионально и не спорил.

А сегодня он в первый раз увидел, что эти двадцатилетние, обученные и толковые, воевали в феврале сорок пятого года ровно так же, как воевали бы его собственные курсанты, — и что разница между ними была не в выучке.

Разница была в том, за что.

Он не стал додумывать эту мысль до конца, потому что додумывать её было некогда, а вернулся к ней в пятьдесят восьмом году в Крыму, ночью, и там не додумал тоже.

В тот же день, в трёх километрах, он встретил другое.

Деревню на выходе к каналу занимал фольксштурм.

Их было человек сорок, и они открыли огонь из фаустпатронов с двухсот метров, то есть впустую, потому что фаустпатрон с двухсот метров не летит никуда.

Потом они побежали.

Их взяли всех, кроме двоих, ушедших полем.

Родин посмотрел на них, когда привели, и это было хуже, чем сарай с курсантами.

Там стояли старики.

Старикам было по шестьдесят и больше, они были в чёрном штатском с нарукавными повязками, и у одного на груди висел железный крест за ту войну, полученный, судя по всему, году в шестнадцатом.

И там же стоял мальчик.

Ему было лет пятнадцать, у него была винтовка не по росту, и он трясся так, что стучали зубы, и трясло его не от холода.

Родин спросил у него через переводчика, сколько ему лет.

Мальчик сказал — семнадцать.

Переводчик перевёл и добавил:

— Врёт, товарищ майор.

— Я вижу.

Он приказал отобрать оружие, стариков и мальчика отпустить по домам, а повязки снять и сжечь тут же, во дворе, и это было единственное, что он мог придумать.

Он потом узнал, что распоряжение на этот счёт вышло само, сверху, недели через две, и оно было такое же.

За тридцать первое января батальон потерял две машины и девять человек, из них шестерых убитыми.

Он записал их вечером, при коптилке, и на шестой фамилии карандаш кончился.

Он подточил его ножом и дописал.

Первого февраля у него сорвался человек.

Замятин предупредил, что сорвётся обязательно; Родин это помнил и всё равно оказался не готов, потому что сорвался тот, на кого он не думал.

Это был автоматчик из десантного взвода, двадцати двух лет, воевавший с сорок третьего, спокойный, исполнительный, с медалью.

Батальон стоял в деревне вторые сутки, ожидая горючего.

В доме, где разместилось отделение, оставались хозяева — женщина лет пятидесяти, её мать и двое детей, — и они сидели в задней комнате и не выходили.

Ночью автоматчик выгнал их из дома.

Он не бил их и не грабил.

Он открыл дверь в заднюю комнату, поднял всех четверых и выставил во двор в чём были, и запер дверь, и лёг спать.

Мороз в ту ночь был градусов двенадцать.

Их нашли в четыре утра в сарае, куда они забились, — часовой услышал, как плачет ребёнок, — и доложили Родину в четыре двадцать.

Родин пришёл, посмотрел и сделал три вещи по порядку.

Он завёл их обратно в дом и приказал затопить.

Он приказал фельдшеру посмотреть детей.

И он поднял отделение и вывел его во двор, и держал во дворе, пока разбирался.

Разбирался он час.

Он не кричал.

Он спросил у автоматчика, что тот делал.

Тот ответил, что выгнал.

— Почему?

— Потому что они там были.