Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 22 из 26
— Где — там?
— В доме, — он смотрел мимо. — Товарищ майор, они там в доме были, а я в этом доме спать не мог.
— Ты трое суток не спал.
— Я не потому не мог.
Он молчал, потом сказал:
— У меня в Клетне мать и сестра в сарае сгорели. В сорок втором. Их туда согнали и подожгли. Мне сосед писал, — он поднял глаза. — Товарищ майор, я их не тронул. Я их не тронул, я их только вывел.
Родин стоял и слушал.
Он потом говорил, что за всю войну ему не было так трудно ни разу, включая Вязьму, и что трудность была не в том, чтобы решить, а в том, чтобы решить сразу и вслух, при отделении, стоящем во дворе.
Он решил так.
Он дал автоматчику десять суток ареста с отбытием после операции, с записью в личное дело, и объявил это тут же, во дворе, всему отделению.
Потом он приказал ему одному, лично, до вечера наносить в этот дом дров и воды.
— Это зачем? — спросил тот.
— Затем, что ты их выгнал, — ответил Родин. — И теперь ты их заведёшь обратно.
Тот наносил.
Он таскал дрова и воду весь день, молча, и в дом не заходил дальше сеней, и хозяйка на него не смотрела.
Вечером Родин обошёл роты и в каждой рассказал, что было и что за это, и рассказал по одному разу и без всяких выводов.
Он доложил в бригаду.
Замятину он не докладывал.
Этот автоматчик дошёл до Берлина, был там ранен в ногу и выжил, и в пятьдесят восьмом году, в Крыму, Пилипенко о нём вспоминал, и Родин сказал, что его помнил.
Он действительно помнил, и помнил не те десять суток, что ему дал, а воду и дрова.
***
Второго февраля Ковальчук кое-то нашел.
Батальон стоял на хуторе — большом, кирпичном, с двумя жилыми домами, конюшней, коровником и амбаром, и хутор был брошенный, и Ковальчук в первый же час полез его осматривать, как он теперь осматривал всякий хутор.
Он делал это с двадцать девятого января молча и никого с собой не звал.
В глубине двора стояла постройка, которую Родин, проходя мимо, принял за дровяник.
Ковальчук пришёл за ним сам.
— Товарищ майор. Посмотрите.
Внутри было одно помещение, метров двенадцать.
Двухъярусные нары на восемь мест. Печка-плита без дверцы. Стол из горбыля. Умывальник с соском. Окно одно, маленькое, под потолком, без стекла, забитое мешковиной.
На стене у нар, на извёстке, были нацарапаны надписи.
Их было много, в несколько слоёв, гвоздём и карандашом.
Ковальчук стоял перед этой стеной с фонарём.
Он читал их подряд, снизу вверх, и читал долго, потому что читал медленно, и Родин стоял рядом и читал вместе с ним.
Там были фамилии.
Там были даты — сорок второй, сорок третий, сорок четвёртый.
Там были названия: Курская, Орловская, Полтавская, Витебская, Смоленская, и одна надпись была сделана крупно и глубоко, в две строки, и в ней было написано, что такая-то такая-то из такого-то района жила здесь два года и осталась жива.
Дорогобужского района не было.
Ковальчук прочитал стену три раза и на третий раз стал переписывать всё подряд в свою книжку, и переписывал он сорок минут, и Родин ему не мешал.
Потом он сказал:
— Значит, так и есть. Значит, они по хуторам.
— Похоже.
— Товарищ майор, а сколько тут этих хуторов?
Родин не ответил, потому что ответ был — много.
***
Вечером они поехали в местечко, в трёх километрах, где стояла комендатура, и там Родин узнал то, чего не знал до сих пор и что оказалось важнее всех надписей.
Ему рассказал это капитан-комендант, третью неделю работавший с освобождёнными.
У немцев был учёт.
Каждый угнанный на работу человек проходил через биржу труда — Arbeitsamt, — получал карточку и распределялся с этой карточки на завод, в хозяйство, к бауэру. Карточки хранились в районных биржах, в картотеках, по алфавиту, с адресом места работы.
То есть на каждого из тех, кто был на этой земле, где-то лежала бумажка с адресом.
Родин выслушал это и минуты две молчал.
Он думал не о Ковальчуке.
Он думал о том, что сорок минут назад читал стену, на которой люди писали гвоздём, чтобы остаться, — а в двух километрах от той стены, в шкафу районного учреждения, они все были аккуратно записаны на карточках, по алфавиту.
Второе не отменяло первого.
Он понял это тогда же и записал в тетрадь ту самую строчку, которую записал в июле под Люблином и которая теперь получила третью часть.
«Всякая вещь на свете кем-то спроектирована».
«И принята по накладной».
«И на всё есть картотека».
Биржу труда в этом местечке нашли на другой день.
Она сгорела наполовину: жгли второго, спешно, во дворе, поэтому она сгорела не полностью.
Комендант со своими вытаскивал из пепла то, что уцелело, и уцелело, по его прикидке, около трети.
Ковальчук просидел там двое суток, пока батальон стоял без горючего.
Он не искал в этих карточках своих: их там и не могло быть, потому что район был чужой.
Он делал другое.
Он раскладывал уцелевшее по алфавиту и складывал в ящики, и на каждый ящик писал печатными буквами, откуда он и что в нём, и передавал коменданту под расписку.
Расписку он взял.
Он взял её у капитана на клочке бумаги и убрал в жестяную коробку, в ту же, на крышке которой в декабре сорок третьего года нацарапал гвоздём номер своего дела.
— Зачем тебе? — спросил Родин.
— Так ведь потеряется, — ответил Ковальчук. — Всё теряется, товарищ майор. Я в Гомеле списки сдал, и где они?
Он закрыл коробку.
— А тут расписка. Тут число стоит и фамилия.
Он оказался прав отчасти: та картотека до архивов дошла, хотя и не вся, и Родин узнал об этом в пятьдесят шестом году, случайно, от человека, работавшего по розыску.
Гомельская папка не нашлась никогда.
Запросов за январь и февраль Родин подписал девять.
Все они были одинаковые и уходили в разные адреса, и один из них Ковальчук в феврале написал по-новому: он попросил не разыскать, а сообщить, в какие районы Германии направлялись эшелоны из Смоленской области весной сорок третьего года.
Он додумался до этого сам.
Родин, прочитав, подписал и сказал:
— Правильно.
— Что правильно?
— Ты стал спрашивать не про человека, а про порядок, — ответил Родин. — Про человека тебе никто не ответит. Про порядок, может, и ответят.
На этот запрос ответ пришёл в сорок седьмом году, и в нём было три строчки, и они дали ему направление, по которому он потом искал одиннадцать лет.
Но это было потом.
***
К Одеру батальон вышел третьего февраля.
Последние сто километров шли рвано: два дня стояли без горючего, потом за сутки прошли шестьдесят три километра, потом опять встали.
Тыл отстал на четыреста километров, дороги раскисли, потому что первого февраля дало оттепель, и всё, что шло по грунту, встало намертво.
Родин в эти дни занимался тем, чем занимался всякий раз, когда движение кончалось: приводил машины в порядок.
За январь батальон прошёл пятьсот восемьдесят километров по спидометру.
Из двадцати одной машины на ходу было пятнадцать. Три сгорели, одна была подбита и отправлена в ремонт, две стояли на месте с расплавленными подшипниками и ждали летучку.
Ковальчук за трое суток на Одере снял и перебрал двенадцать фильтров и сказал, что если бы синтетическое возили ещё месяц, встали бы все.
В феврале в батальоне впервые заговорили про посылки.
Разрешение вышло ещё в декабре: раз в месяц, рядовому и сержанту пять килограммов, офицеру десять, генералу шестнадцать; отправка через полевую почту, с описью.
До Германии это разрешение было пустым, потому что в Польше посылать домой было нечего и не у кого.
Здесь многое изменилось.
Родин отнёсся к этому настороженно и в первые же дни понял, что настороженность его лишняя, а нужна другая: разрешение оказалось лучшим, что можно было придумать против того, о чём предупреждал Замятин.
Оно провело черту.
Есть то, что можно взять и отправить домой законно, с описью, через почту, — и есть всё остальное, и всё остальное после этого стало называться своим именем.
Он приказал так: сбор трофеев для посылок — только по указанию старшины, только с брошенного и только в отведённое время; по домам, где есть жильцы, — не ходить вовсе.
Пилипенко это дело поставил за неделю.
У него завёлся склад в кузове второго грузовика, ведомость на тетрадном листе и очередь, и оеё он вёл по справедливости: сначала те, у кого семья на освобождённой земле, потом остальные.
Он сам не отправил ни одной посылки за всю войну.