Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 22 из 26

— Где — там?

— В доме, — он смотрел мимо. — Товарищ майор, они там в доме были, а я в этом доме спать не мог.

— Ты трое суток не спал.

— Я не потому не мог.

Он молчал, потом сказал:

— У меня в Клетне мать и сестра в сарае сгорели. В сорок втором. Их туда согнали и подожгли. Мне сосед писал, — он поднял глаза. — Товарищ майор, я их не тронул. Я их не тронул, я их только вывел.

Родин стоял и слушал.

Он потом говорил, что за всю войну ему не было так трудно ни разу, включая Вязьму, и что трудность была не в том, чтобы решить, а в том, чтобы решить сразу и вслух, при отделении, стоящем во дворе.

Он решил так.

Он дал автоматчику десять суток ареста с отбытием после операции, с записью в личное дело, и объявил это тут же, во дворе, всему отделению.

Потом он приказал ему одному, лично, до вечера наносить в этот дом дров и воды.

— Это зачем? — спросил тот.

— Затем, что ты их выгнал, — ответил Родин. — И теперь ты их заведёшь обратно.

Тот наносил.

Он таскал дрова и воду весь день, молча, и в дом не заходил дальше сеней, и хозяйка на него не смотрела.

Вечером Родин обошёл роты и в каждой рассказал, что было и что за это, и рассказал по одному разу и без всяких выводов.

Он доложил в бригаду.

Замятину он не докладывал.

Этот автоматчик дошёл до Берлина, был там ранен в ногу и выжил, и в пятьдесят восьмом году, в Крыму, Пилипенко о нём вспоминал, и Родин сказал, что его помнил.

Он действительно помнил, и помнил не те десять суток, что ему дал, а воду и дрова.

***

Второго февраля Ковальчук кое-то нашел.

Батальон стоял на хуторе — большом, кирпичном, с двумя жилыми домами, конюшней, коровником и амбаром, и хутор был брошенный, и Ковальчук в первый же час полез его осматривать, как он теперь осматривал всякий хутор.

Он делал это с двадцать девятого января молча и никого с собой не звал.

В глубине двора стояла постройка, которую Родин, проходя мимо, принял за дровяник.

Ковальчук пришёл за ним сам.

— Товарищ майор. Посмотрите.

Внутри было одно помещение, метров двенадцать.

Двухъярусные нары на восемь мест. Печка-плита без дверцы. Стол из горбыля. Умывальник с соском. Окно одно, маленькое, под потолком, без стекла, забитое мешковиной.

На стене у нар, на извёстке, были нацарапаны надписи.

Их было много, в несколько слоёв, гвоздём и карандашом.

Ковальчук стоял перед этой стеной с фонарём.

Он читал их подряд, снизу вверх, и читал долго, потому что читал медленно, и Родин стоял рядом и читал вместе с ним.

Там были фамилии.

Там были даты — сорок второй, сорок третий, сорок четвёртый.

Там были названия: Курская, Орловская, Полтавская, Витебская, Смоленская, и одна надпись была сделана крупно и глубоко, в две строки, и в ней было написано, что такая-то такая-то из такого-то района жила здесь два года и осталась жива.

Дорогобужского района не было.

Ковальчук прочитал стену три раза и на третий раз стал переписывать всё подряд в свою книжку, и переписывал он сорок минут, и Родин ему не мешал.

Потом он сказал:

— Значит, так и есть. Значит, они по хуторам.

— Похоже.

— Товарищ майор, а сколько тут этих хуторов?

Родин не ответил, потому что ответ был — много.

***

Вечером они поехали в местечко, в трёх километрах, где стояла комендатура, и там Родин узнал то, чего не знал до сих пор и что оказалось важнее всех надписей.

Ему рассказал это капитан-комендант, третью неделю работавший с освобождёнными.

У немцев был учёт.

Каждый угнанный на работу человек проходил через биржу труда — Arbeitsamt, — получал карточку и распределялся с этой карточки на завод, в хозяйство, к бауэру. Карточки хранились в районных биржах, в картотеках, по алфавиту, с адресом места работы.

То есть на каждого из тех, кто был на этой земле, где-то лежала бумажка с адресом.

Родин выслушал это и минуты две молчал.

Он думал не о Ковальчуке.

Он думал о том, что сорок минут назад читал стену, на которой люди писали гвоздём, чтобы остаться, — а в двух километрах от той стены, в шкафу районного учреждения, они все были аккуратно записаны на карточках, по алфавиту.

Второе не отменяло первого.

Он понял это тогда же и записал в тетрадь ту самую строчку, которую записал в июле под Люблином и которая теперь получила третью часть.

«Всякая вещь на свете кем-то спроектирована».

«И принята по накладной».

«И на всё есть картотека».

Биржу труда в этом местечке нашли на другой день.

Она сгорела наполовину: жгли второго, спешно, во дворе, поэтому она сгорела не полностью.

Комендант со своими вытаскивал из пепла то, что уцелело, и уцелело, по его прикидке, около трети.

Ковальчук просидел там двое суток, пока батальон стоял без горючего.

Он не искал в этих карточках своих: их там и не могло быть, потому что район был чужой.

Он делал другое.

Он раскладывал уцелевшее по алфавиту и складывал в ящики, и на каждый ящик писал печатными буквами, откуда он и что в нём, и передавал коменданту под расписку.

Расписку он взял.

Он взял её у капитана на клочке бумаги и убрал в жестяную коробку, в ту же, на крышке которой в декабре сорок третьего года нацарапал гвоздём номер своего дела.

— Зачем тебе? — спросил Родин.

— Так ведь потеряется, — ответил Ковальчук. — Всё теряется, товарищ майор. Я в Гомеле списки сдал, и где они?

Он закрыл коробку.

— А тут расписка. Тут число стоит и фамилия.

Он оказался прав отчасти: та картотека до архивов дошла, хотя и не вся, и Родин узнал об этом в пятьдесят шестом году, случайно, от человека, работавшего по розыску.

Гомельская папка не нашлась никогда.

Запросов за январь и февраль Родин подписал девять.

Все они были одинаковые и уходили в разные адреса, и один из них Ковальчук в феврале написал по-новому: он попросил не разыскать, а сообщить, в какие районы Германии направлялись эшелоны из Смоленской области весной сорок третьего года.

Он додумался до этого сам.

Родин, прочитав, подписал и сказал:

— Правильно.

— Что правильно?

— Ты стал спрашивать не про человека, а про порядок, — ответил Родин. — Про человека тебе никто не ответит. Про порядок, может, и ответят.

На этот запрос ответ пришёл в сорок седьмом году, и в нём было три строчки, и они дали ему направление, по которому он потом искал одиннадцать лет.

Но это было потом.

***

К Одеру батальон вышел третьего февраля.

Последние сто километров шли рвано: два дня стояли без горючего, потом за сутки прошли шестьдесят три километра, потом опять встали.

Тыл отстал на четыреста километров, дороги раскисли, потому что первого февраля дало оттепель, и всё, что шло по грунту, встало намертво.

Родин в эти дни занимался тем, чем занимался всякий раз, когда движение кончалось: приводил машины в порядок.

За январь батальон прошёл пятьсот восемьдесят километров по спидометру.

Из двадцати одной машины на ходу было пятнадцать. Три сгорели, одна была подбита и отправлена в ремонт, две стояли на месте с расплавленными подшипниками и ждали летучку.

Ковальчук за трое суток на Одере снял и перебрал двенадцать фильтров и сказал, что если бы синтетическое возили ещё месяц, встали бы все.

В феврале в батальоне впервые заговорили про посылки.

Разрешение вышло ещё в декабре: раз в месяц, рядовому и сержанту пять килограммов, офицеру десять, генералу шестнадцать; отправка через полевую почту, с описью.

До Германии это разрешение было пустым, потому что в Польше посылать домой было нечего и не у кого.

Здесь многое изменилось.

Родин отнёсся к этому настороженно и в первые же дни понял, что настороженность его лишняя, а нужна другая: разрешение оказалось лучшим, что можно было придумать против того, о чём предупреждал Замятин.

Оно провело черту.

Есть то, что можно взять и отправить домой законно, с описью, через почту, — и есть всё остальное, и всё остальное после этого стало называться своим именем.

Он приказал так: сбор трофеев для посылок — только по указанию старшины, только с брошенного и только в отведённое время; по домам, где есть жильцы, — не ходить вовсе.

Пилипенко это дело поставил за неделю.

У него завёлся склад в кузове второго грузовика, ведомость на тетрадном листе и очередь, и оеё он вёл по справедливости: сначала те, у кого семья на освобождённой земле, потом остальные.

Он сам не отправил ни одной посылки за всю войну.