Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 23 из 26
Родин заметил это в марте и спросил.
— А куда я отправлю, товарищ майор? — спросил Пилипенко. — У меня в Полтавской никого. Мне посылать некому.
Он подумал.
— Я в общую очередь и не становлюсь. Я эту очередь веду. Это разные вещи.
Сёмин отправил в феврале первую свою посылку и собирал её три дня, и в неё вошло: отрез синей материи на платье, две пары чулок, кусок мыла, катушка ниток и швейная машинка.
Машинку он нашёл в брошенном доме, разобрал, вычистил, собрал и проверил, прошив на ней тряпку.
Она весила больше нормы.
Пилипенко выправил это тем, что часть сёминского веса записал за собой, и сделал это молча.
Посылка дошла в апреле.
Катя потом, уже взрослая, рассказывала Родину при встрече, что на этой машинке в их деревне обшивались четырнадцать дворов до пятьдесят третьего года.
Антипов в феврале отправил домой сахар, детское мыло и байку на пелёнки.
Он сказал, что сына не видел и не знает, во что того одевают.
***
Одер Родин увидел утром четвёртого февраля.
Река была широкая, метров триста, и она шла подо льдом, и лёд был плохой: оттепель его подняла и во многих местах вода стояла поверху.
На той стороне лежал плоский берег.
За плоским берегом, в дымке, ничего не было видно.
Плацдарм за рекой уже был: его взяли севернее Кюстрина третьего числа, ночью, стрелковые части, перешедшие по льду, и держали они его к утру четвёртого шириной в четыре километра.
Батальон на плацдарм не пошёл: лёд машин не держал, а моста ещё не было.
Родин простоял на восточном берегу одиннадцать суток.
Вечером четвёртого февраля к нему пришёл Антипов, и Родин, увидев его, понял, зачем, ещё до того, как тот открыл планшет.
— Товарищ майор, я посчитал.
— Я тебе циркуль велел убрать.
— Я убирал, — ответил Антипов. — До Одера убирал. Вы сами сказали — на Одере пересчитаешь.
Родин посмотрел на него и подвинул гильзу, чтобы придавить карту.
Антипов разложил её на ящике.
Три карандашные точки стояли на ней в ряд, уходя на запад: Брянск с цифрой тысяча четыреста шестьдесят, Гомель с цифрой тысяча пятьдесят, Магнушев с цифрой пятьсот десять.
Он поставил иглу циркуля на изгиб реки севернее Кюстрина.
Вторая ножка ушла на запад и остановилась почти сразу.
Антипов посмотрел на масштаб, потом на циркуль, потом ещё раз на масштаб, и было видно, что он проверяет то, что уже проверил ночью.
— Шестьдесят восемь, — сказал он.
Он произнёс это негромко.
— Шестьдесят восемь километров, товарищ майор. По прямой.
Он поставил четвёртую точку и подписал под ней цифру тем же карандашом.
В блиндаже, кроме них, было ещё трое: начальник штаба, Пилипенко и Сёмин, зашедший с чем-то по хозяйству и оставшийся.
Все смотрели на карту.
Никто ничего не говорил, и Родин понял, что молчат они по той же причине, по которой молчали за столом в новогоднюю ночь.
Молчание длилось секунд двадцать.
Потом Сёмин наклонился над картой, посмотрел на четвёртую точку и на то, что под ней было напечатано готическими буквами, и сказал вслух, спокойно и по-хозяйски, как говорил всё:
— Ну вот и он.
И назвал город.
Он назвал его первым за всю войну в этом батальоне, и после этого его стали называть все и постоянно, и Родин потом думал, что так и должно было быть: слово, которого боятся, должен произнести человек, который ничего не боится, потому что ему сорок лет и он всю жизнь клал печи.
Конец девятой главы.
Глава 10
Одиннадцать суток на восточном берегу Родин потом называл работой, а никак не стоянием, потому что за эти одиннадцать суток батальон сделал больше, чем делал за иной месяц наступления.
Он привёл в порядок машины.
Летучка пришла седьмого февраля, и с седьмого по одиннадцатое перебрали два двигателя прямо в поле, под навесом из брезента и жердей, с подогревом маслом в бочке.
Ковальчук в эти четверо суток спал по три часа.
На пятые сутки он подошёл к Родину с руками, которые не отмывались, и доложил, что обе машины на ходу, и доложил это так спокойно, что Родин посмотрел на него внимательно.
— Ты когда ел?
— Ел, товарищ майор.
— Когда?
Ковальчук подумал.
— Сегодня, — сказал он неуверенно.
Родин отправил его спать приказом и приказал часовому не будить шесть часов.
Тот проспал девять.
Второе, чем занимались на восточном берегу, был мост.
Мосты через Одер наводили с четвёртого февраля, и наводили их сразу в трёх местах, и немец с воздуха работал по ним так, как он не работал с сорок третьего года.
Это оказалось неожиданностью для всех.
Три года авиации у немца было мало, и появлялась она эпизодически, и в батальоне отвыкли смотреть вверх.
В феврале сорок пятого она появилась.
Она собрала всё, что у неё оставалось, и бросила на одерские переправы, и в иные дни над рекой работало по сотне самолётов, и заходили они группами, и делали это очень упорно.
Первый мост разбили седьмого, к вечеру, когда было готово две трети.
Второй разбили девятого.
Третий, ниже по течению, устоял, потому что вокруг него собрали столько зенитной артиллерии, сколько Родин не видел никогда: он проехал вдоль берега три километра и насчитал сорок с лишним батарей, не считая крупнокалиберные пулемёты, потому что сбился на пятом десятке.
Батальон стоял в двух километрах от переправы, в сосняке, и по нему тоже работали, хотя и не прицельно.
Восьмого февраля бомба легла в тридцати метрах от хозчасти и накрыла кухню.
Убило повара и двух ездовых, ранило четверых, разбило обе полевые кухни и одну из трофейных машин Пилипенко.
Пилипенко подошёл к остаткам своего грузовика, постоял над ним, потом снял с него всё, что можно было снять, включая фару и щиток, и три дня ходил мрачный.
Машина эта служила ему с июня сорок четвёртого.
На четвёртый день он привёл откуда-то другую и больше про первую не вспоминал.
Кухни восстановили за сутки: одну собрали из двух, вторую Ковальчук сварил заново, поставив трофейный котёл на ходовую часть немецкой повозки.
Она была уродливая и возить её надо было парой вместо одной лошади.
Она дошла до Берлина.
***
Четырнадцатого февраля вернулся Витька.
Он пришёл пешком, в шинели не по размеру, с вещмешком и с двумя бумагами в нагрудном кармане, и пришёл он на восемь дней раньше срока.
До батальона он шёл трое суток и прошёл семьдесят километров.
Родин увидел его от машины и не сразу узнал, потому что тот похудел и оброс.
— Товарищ майор, красноармеец Никитин из госпиталя прибыл.
— Тебя когда выписали?
— Одиннадцатого.
— А расчёт до двадцать второго.
— Так я попросил, — произнес Витька. — Я им ваше отношение показал, и они меня выписали.
Он помялся.
— Я, товарищ майор, второе не отдал. Я одно отдал, а второе себе оставил.
— Правильно сделал, — произнес Родин, смотря на красноармейца, у которого как оказалось, рука работала на три четверти и до конца войны ничего не изменилось, и снаряды он ей досылал, и никому об этом не говорил.
Сёмин осмотрел его в тот же вечер, ощупал руку, помолчал и сшил ему на неё нарукавник из двух слоёв шинельного сукна, чтобы не сбивал шов о казённик.
***
На плацдарм батальон перешёл шестнадцатого февраля, ночью, по третьему мосту.
Мост был низководный, на сваях, качался и стоял в четырёх сантиметрах над водой, потому что его нарочно сделали таким: чем ниже, тем труднее в него попасть с воздуха.
Переходили с интервалом в сто метров, без света, по вешкам с белыми тряпками.
Родин шёл в третьей машине и всю дорогу смотрел вниз, на воду, идущую по настилу поверх досок, и думал о том, что человек, который это придумал, был толковый.
Кюстринский плацдарм в феврале был тесный и злой.
Он держался за реку, простреливался насквозь, и на нём стояло столько войск, что Магнушев вспоминался как просторное место.
С юга, из Кюстрина, сидел немецкий гарнизон в старой крепости и бил во фланг; с запада стояли свежие части, поставленные оборонять последний рубеж перед столицей, и они контратаковали в феврале одиннадцать раз.
Батальон отбил из них четыре.
Все четыре — с места, из капониров, и Родин к марту думал, что за войну не отрыл столько земли, сколько за эти два месяца.
Двадцать второго февраля батальон получил задачу, которой не ждал.
Их поворачивали на север.