Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 23 из 26

Родин заметил это в марте и спросил.

— А куда я отправлю, товарищ майор? — спросил Пилипенко. — У меня в Полтавской никого. Мне посылать некому.

Он подумал.

— Я в общую очередь и не становлюсь. Я эту очередь веду. Это разные вещи.

Сёмин отправил в феврале первую свою посылку и собирал её три дня, и в неё вошло: отрез синей материи на платье, две пары чулок, кусок мыла, катушка ниток и швейная машинка.

Машинку он нашёл в брошенном доме, разобрал, вычистил, собрал и проверил, прошив на ней тряпку.

Она весила больше нормы.

Пилипенко выправил это тем, что часть сёминского веса записал за собой, и сделал это молча.

Посылка дошла в апреле.

Катя потом, уже взрослая, рассказывала Родину при встрече, что на этой машинке в их деревне обшивались четырнадцать дворов до пятьдесят третьего года.

Антипов в феврале отправил домой сахар, детское мыло и байку на пелёнки.

Он сказал, что сына не видел и не знает, во что того одевают.

***

Одер Родин увидел утром четвёртого февраля.

Река была широкая, метров триста, и она шла подо льдом, и лёд был плохой: оттепель его подняла и во многих местах вода стояла поверху.

На той стороне лежал плоский берег.

За плоским берегом, в дымке, ничего не было видно.

Плацдарм за рекой уже был: его взяли севернее Кюстрина третьего числа, ночью, стрелковые части, перешедшие по льду, и держали они его к утру четвёртого шириной в четыре километра.

Батальон на плацдарм не пошёл: лёд машин не держал, а моста ещё не было.

Родин простоял на восточном берегу одиннадцать суток.

Вечером четвёртого февраля к нему пришёл Антипов, и Родин, увидев его, понял, зачем, ещё до того, как тот открыл планшет.

— Товарищ майор, я посчитал.

— Я тебе циркуль велел убрать.

— Я убирал, — ответил Антипов. — До Одера убирал. Вы сами сказали — на Одере пересчитаешь.

Родин посмотрел на него и подвинул гильзу, чтобы придавить карту.

Антипов разложил её на ящике.

Три карандашные точки стояли на ней в ряд, уходя на запад: Брянск с цифрой тысяча четыреста шестьдесят, Гомель с цифрой тысяча пятьдесят, Магнушев с цифрой пятьсот десять.

Он поставил иглу циркуля на изгиб реки севернее Кюстрина.

Вторая ножка ушла на запад и остановилась почти сразу.

Антипов посмотрел на масштаб, потом на циркуль, потом ещё раз на масштаб, и было видно, что он проверяет то, что уже проверил ночью.

— Шестьдесят восемь, — сказал он.

Он произнёс это негромко.

— Шестьдесят восемь километров, товарищ майор. По прямой.

Он поставил четвёртую точку и подписал под ней цифру тем же карандашом.

В блиндаже, кроме них, было ещё трое: начальник штаба, Пилипенко и Сёмин, зашедший с чем-то по хозяйству и оставшийся.

Все смотрели на карту.

Никто ничего не говорил, и Родин понял, что молчат они по той же причине, по которой молчали за столом в новогоднюю ночь.

Молчание длилось секунд двадцать.

Потом Сёмин наклонился над картой, посмотрел на четвёртую точку и на то, что под ней было напечатано готическими буквами, и сказал вслух, спокойно и по-хозяйски, как говорил всё:

— Ну вот и он.

И назвал город.

Он назвал его первым за всю войну в этом батальоне, и после этого его стали называть все и постоянно, и Родин потом думал, что так и должно было быть: слово, которого боятся, должен произнести человек, который ничего не боится, потому что ему сорок лет и он всю жизнь клал печи.

Конец девятой главы.

Глава 10

Одиннадцать суток на восточном берегу Родин потом называл работой, а никак не стоянием, потому что за эти одиннадцать суток батальон сделал больше, чем делал за иной месяц наступления.

Он привёл в порядок машины.

Летучка пришла седьмого февраля, и с седьмого по одиннадцатое перебрали два двигателя прямо в поле, под навесом из брезента и жердей, с подогревом маслом в бочке.

Ковальчук в эти четверо суток спал по три часа.

На пятые сутки он подошёл к Родину с руками, которые не отмывались, и доложил, что обе машины на ходу, и доложил это так спокойно, что Родин посмотрел на него внимательно.

— Ты когда ел?

— Ел, товарищ майор.

— Когда?

Ковальчук подумал.

— Сегодня, — сказал он неуверенно.

Родин отправил его спать приказом и приказал часовому не будить шесть часов.

Тот проспал девять.

Второе, чем занимались на восточном берегу, был мост.

Мосты через Одер наводили с четвёртого февраля, и наводили их сразу в трёх местах, и немец с воздуха работал по ним так, как он не работал с сорок третьего года.

Это оказалось неожиданностью для всех.

Три года авиации у немца было мало, и появлялась она эпизодически, и в батальоне отвыкли смотреть вверх.

В феврале сорок пятого она появилась.

Она собрала всё, что у неё оставалось, и бросила на одерские переправы, и в иные дни над рекой работало по сотне самолётов, и заходили они группами, и делали это очень упорно.

Первый мост разбили седьмого, к вечеру, когда было готово две трети.

Второй разбили девятого.

Третий, ниже по течению, устоял, потому что вокруг него собрали столько зенитной артиллерии, сколько Родин не видел никогда: он проехал вдоль берега три километра и насчитал сорок с лишним батарей, не считая крупнокалиберные пулемёты, потому что сбился на пятом десятке.

Батальон стоял в двух километрах от переправы, в сосняке, и по нему тоже работали, хотя и не прицельно.

Восьмого февраля бомба легла в тридцати метрах от хозчасти и накрыла кухню.

Убило повара и двух ездовых, ранило четверых, разбило обе полевые кухни и одну из трофейных машин Пилипенко.

Пилипенко подошёл к остаткам своего грузовика, постоял над ним, потом снял с него всё, что можно было снять, включая фару и щиток, и три дня ходил мрачный.

Машина эта служила ему с июня сорок четвёртого.

На четвёртый день он привёл откуда-то другую и больше про первую не вспоминал.

Кухни восстановили за сутки: одну собрали из двух, вторую Ковальчук сварил заново, поставив трофейный котёл на ходовую часть немецкой повозки.

Она была уродливая и возить её надо было парой вместо одной лошади.

Она дошла до Берлина.

***

Четырнадцатого февраля вернулся Витька.

Он пришёл пешком, в шинели не по размеру, с вещмешком и с двумя бумагами в нагрудном кармане, и пришёл он на восемь дней раньше срока.

До батальона он шёл трое суток и прошёл семьдесят километров.

Родин увидел его от машины и не сразу узнал, потому что тот похудел и оброс.

— Товарищ майор, красноармеец Никитин из госпиталя прибыл.

— Тебя когда выписали?

— Одиннадцатого.

— А расчёт до двадцать второго.

— Так я попросил, — произнес Витька. — Я им ваше отношение показал, и они меня выписали.

Он помялся.

— Я, товарищ майор, второе не отдал. Я одно отдал, а второе себе оставил.

— Правильно сделал, — произнес Родин, смотря на красноармейца, у которого как оказалось, рука работала на три четверти и до конца войны ничего не изменилось, и снаряды он ей досылал, и никому об этом не говорил.

Сёмин осмотрел его в тот же вечер, ощупал руку, помолчал и сшил ему на неё нарукавник из двух слоёв шинельного сукна, чтобы не сбивал шов о казённик.

***

На плацдарм батальон перешёл шестнадцатого февраля, ночью, по третьему мосту.

Мост был низководный, на сваях, качался и стоял в четырёх сантиметрах над водой, потому что его нарочно сделали таким: чем ниже, тем труднее в него попасть с воздуха.

Переходили с интервалом в сто метров, без света, по вешкам с белыми тряпками.

Родин шёл в третьей машине и всю дорогу смотрел вниз, на воду, идущую по настилу поверх досок, и думал о том, что человек, который это придумал, был толковый.

Кюстринский плацдарм в феврале был тесный и злой.

Он держался за реку, простреливался насквозь, и на нём стояло столько войск, что Магнушев вспоминался как просторное место.

С юга, из Кюстрина, сидел немецкий гарнизон в старой крепости и бил во фланг; с запада стояли свежие части, поставленные оборонять последний рубеж перед столицей, и они контратаковали в феврале одиннадцать раз.

Батальон отбил из них четыре.

Все четыре — с места, из капониров, и Родин к марту думал, что за войну не отрыл столько земли, сколько за эти два месяца.

Двадцать второго февраля батальон получил задачу, которой не ждал.

Их поворачивали на север.