Он перечитал это три раза и не отправил.
Потом ещё раз перечитал и сжёг в печке.
Он не смог бы объяснить причину коротко.
Длинно она выглядела так: рапорт был написан правильно, желание было настоящее, и всё, что в нём сказано, было правдой. Он действительно хотел строить, а не жечь, и хотел этого с августа, с Орла, с того дня, когда Кузьмич сказал ему про завод и про то, что пускать некому.
Но в батальоне у него было пятьдесят три человека, из которых семерых он знал очень долго по меркам войны, и была тонкая тетрадь на сто девятнадцать строчек, и был Ковальчук, который писал в Чрезвычайную комиссию, и был Витька, которого он в январе подписал в экипаж.
Уйти сейчас означало отдать всё это тому, кто придёт.
Он бы и отдал, если бы не одно: он знал, как это выглядит изнутри — когда приходит новый и хороший, и всё правильно, но всё не так.
Он смотрел, как горит бумага, и думал, что напишет этот рапорт после войны, в тот же день, когда её объявят.
***
В феврале в батальон пришло пополнение — двадцать два человека и четыре машины и Родин впервые за войну увидел в строю то, чего раньше не видел.
Восемь человек из двадцати двух были из освобождённых областей.
Их призвали осенью сорок третьего в Орловской, Брянской и Гомельской областях — прямо в освобождённых деревнях, полевыми военкоматами и они пришли в армию, прожив два года под немцем.
Родин разговаривал с каждым отдельно и разговаривал долго.
Он спрашивал не по анкете. Анкету спрашивали до него.
Он спрашивал, как жили, что ели, кто в семье остался, есть ли куда возвращаться, и один из восьми, парень девятнадцати лет из-под Клинцов, ответил ему так, что Родин потом полдня ходил и думал.
— А я не знаю, товарищ майор, — сказал тот. — Я два года ждал, что придут наши. И вот пришли. А что дальше — я не думал.
— Как это не думал?
— Так. Я думал только до этого места.
Родин поставил его заряжающим во вторую роту.
Тот воевал прилично, был ранен в июне под Бобруйском и вернулся в батальон в сентябре.
Дошёл ли он — Родин потом не помнил, и это было одно из тех мест в его памяти, о которых он жалел отдельно.
***
Двадцать первого февраля батальон подняли по тревоге.
Приказ пришёл в четыре утра: сдать участок, совершить марш, к исходу двадцать четвёртого сосредоточиться в районе Рогачёва.
Сто девяносто километров на север.
Родин развернул карту и посмотрел, куда их ведут.
Рогачёв стоял на Днепре.
Он поводил по карте пальцем — вверх по течению, на север, где река уходила за верхний обрез листа, — и вспомнил, что Днепр он до сих пор видел один раз в жизни, осенью сорок первого, при выходе из окружения, и видел его тогда с восточного берега.
Теперь он подходил к нему с востока во второй раз.
За Днепром лежала вся Белоруссия.
Конец первой главы.
Глава 2
Днепр Родин увидел двадцать шестого февраля, в третьем часу ночи, но и-за темноты не смог его разглядеть.
Была река. Она угадывалась по тому, что кончился лес и началось пустое, ровное, чуть светлее общего мрака. А еще по тому, что оттуда тянуло другим воздухом — ни лесным, ни полевым, а тем особым, который бывает над водой даже подо льдом.
Ширина здесь была двести двадцать метров.
На восточном берегу, у самого схода, горели два фонаря «летучая мышь», прикрытые с трёх сторон досками, и при этих фонарях работали сапёры.
Они работали пятые сутки.
Лёд на Днепре в конце февраля сорок четвёртого стоял толщиной тридцать один сантиметр — это был средний замер по створу, и в нём было три места, где толщина падала до двадцати двух.
Тридцатьчетвёрка требует сорок.
Разницу набирали намораживанием.
Родин смотрел на эту работу час и за час понял её всю, потому что она была устроена как всякая хорошая инженерная работа: просто и очень нудно.
По створу шириной шесть метров вырубали во льду ряды лунок. Через лунки вода выходила на поверхность и растекалась, и на морозе схватывалась слоем в полтора-два сантиметра. Дальше лунки пробивали снова.
Один слой за ночь. При морозе ниже пятнадцати — два.
Поверх намороженного укладывали хворост и жерди, поверх жердей — доски настила в две колеи, и всё это примораживали к основанию, поливая водой из вёдер.
За пять суток створ подняли с тридцати одного сантиметра до пятидесяти двух.
Проверял его командир сапёрного батальона лично: ходил по створу с ломом и с рейкой, бурил контрольные лунки через каждые двадцать метров и в двух местах забраковал.
На эти два места положили дополнительный настил из шпал.
— Пойдёте по одной, — сказал он Родину. — Интервал пятьдесят метров. Скорость десять километров в час, ровно, без остановок и без переключений на льду. Люки открыть. Экипажи наверху.
— Почему наверху?
Сапёр посмотрел на него.
— Потому что если провалится, то из машины никто не выйдет, — произнес он. — А сверху спрыгнуть можно. Иногда.
***
Переправа началась в три сорок.
Родин пошёл третьим, за двумя машинами первой роты, и переходил сидя на башне, свесив ноги в люк, как переходили все.
Ощущение было такое, что запоминается на всю жизнь.
Лёд под тридцатьчетвёркой не трещит. Он делает другое: он прогибается. Под гусеницами идёт волна — невидимая, но её слышно, потому что настил впереди машины чуть приподнимается, а сзади оседает, и вода в контрольных лунках по краям створа поднимается и опускается, как в дыхании.
Двести двадцать метров на десяти километрах в час — это семьдесят девять секунд.
Родин их не считал. Считал Антипов, из первой машины, и потом сказал, что вышло восемьдесят три, потому что Ковальчук шёл осторожнее приказанного.
К пяти часам перешли восемь машин из двенадцати.
Начинало сереть.
Рассвет означал авиацию, а авиация над ледовой переправой означала конец переправы: одна бомба в стороне от створа ломает лёд на тридцать метров вокруг, и восстанавливать это трое суток.
Оставались четыре машины и минут сорок темноты.
Четыре машины при интервале пятьдесят метров и скорости десять — это, с разгоном и с выходом на берег, около двенадцати минут на каждую с учётом того, что следующая не входит на лёд, пока предыдущая не сойдёт.
Сорок восемь минут. Восьми не хватало.
Родин посчитал это дважды и сократил интервал до тридцати.
Он сделал это не сгоряча. Он посчитал: тридцать метров при равномерном движении означает, что на льду одновременно находятся две машины на удалении тридцати метров друг от друга, то есть шестьдесят две тонны на участке в тридцать метров вместо тридцати одной.
Створ был поднят до пятидесяти двух сантиметров при потребных сорока.
Запас составлял двенадцать сантиметров, то есть тридцать процентов.
Он решил, что тридцати процентов хватит, и на бумаге это было верно.
На бумаге не было того, что лёд работает плёнкой на воде, а не балкой, и что две сосредоточенные нагрузки, идущие в тридцати метрах одна за другой, дают наложение прогибов, а не сумму.
Он этого не знал.
Он был инженер-конструктор по сельскохозяйственным машинам, и расчёта ледовых переправ не проходил никогда, и человек, который его проходил, стоял в двадцати шагах и сказал: интервал пятьдесят.
Одиннадцатая машина ушла под лёд в пять сорок восемь.
Она шла предпоследней и прошла две трети створа. Родин, стоявший на западном берегу, увидел, как её нос вдруг клюнул вниз — плавно, будто она съезжала с пригорка, — и как настил впереди неё встал горбом и лопнул.
Дальше это заняло секунд восемь.
Машина села носом, задрала корму, и вода пошла через открытые люки сразу. Двое, сидевшие на башне, спрыгнули на лёд и откатились. Механик выскочил из своего люка по пояс, и его вытащили за руки.
Заряжающий сидел внутри.
Он сидел внутри, потому что был из последнего пополнения и потому что во время движения по льду решил проверить укладку, и об этом никто не знал, пока машина не начала уходить.
Его звали Тимохин. Ему было двадцать лет.
Машину не достали ни в марте, ни в апреле. Её подняли в июне, после ледохода и спада воды, аварийно-спасательной партией, и тело было в ней.
Родин присутствовал при подъёме, потому что специально попросил, чтобы его известили.
Сапёрный подполковник разбирался с ним в тот же день, двадцать шестого февраля, на западном берегу, и разбирался коротко.
— Интервал был какой?
— Пятьдесят.
— А шли?
— Тридцать. Я сократил.
Подполковник помолчал.
— Вы понимаете, что вы сделали?
— Понимаю.
— Нет, — сказал он. — Вы понимаете арифметически. Я вам объясню физически.
Он присел на корточки и начертил на снегу прутиком две ямки рядом.
— Лёд под грузом прогибается. Прогиб идёт чашей, радиус чаши при вашем весе — метров двадцать пять. Две машины на тридцати метрах — это две чаши, которые накладываются краями. В месте наложения прогиб больше двойного, потому что лёд там уже растянут. Вот и всё.
Он встал и отряхнул колени.
— Об этом написано в наставлении. Вы его не читали, и я вас за это не виню: вы танкист. Виню я вас за другое. Вы спросили у меня интервал, я вам его дал, и вы его переменили, не спросив второй раз.
Родин молчал.
— Восемь минут, — сказал подполковник. — Вы экономили восемь минут.
Он ушёл.
Родин потом всю войну и всю жизнь возвращался к этим восьми минутам и всякий раз упирался в одно и то же место.
