Сто девяносто километров на север.
Родин развернул карту и посмотрел, куда их ведут.
Рогачёв стоял на Днепре.
Он поводил по карте пальцем — вверх по течению, на север, где река уходила за верхний обрез листа, — и вспомнил, что Днепр он до сих пор видел один раз в жизни, осенью сорок первого, при выходе из окружения, и видел его тогда с восточного берега.
Теперь он подходил к нему с востока во второй раз.
За Днепром лежала вся Белоруссия.
Конец первой главы.
Глава 2
Днепр Родин увидел двадцать шестого февраля, в третьем часу ночи, но и-за темноты не смог его разглядеть.
Была река. Она угадывалась по тому, что кончился лес и началось пустое, ровное, чуть светлее общего мрака. А еще по тому, что оттуда тянуло другим воздухом — ни лесным, ни полевым, а тем особым, который бывает над водой даже подо льдом.
Ширина здесь была двести двадцать метров.
На восточном берегу, у самого схода, горели два фонаря «летучая мышь», прикрытые с трёх сторон досками, и при этих фонарях работали сапёры.
Они работали пятые сутки.
Лёд на Днепре в конце февраля сорок четвёртого стоял толщиной тридцать один сантиметр — это был средний замер по створу, и в нём было три места, где толщина падала до двадцати двух.
Тридцатьчетвёрка требует сорок.
Разницу набирали намораживанием.
Родин смотрел на эту работу час и за час понял её всю, потому что она была устроена как всякая хорошая инженерная работа: просто и очень нудно.
По створу шириной шесть метров вырубали во льду ряды лунок. Через лунки вода выходила на поверхность и растекалась, и на морозе схватывалась слоем в полтора-два сантиметра. Дальше лунки пробивали снова.
Один слой за ночь. При морозе ниже пятнадцати — два.
Поверх намороженного укладывали хворост и жерди, поверх жердей — доски настила в две колеи, и всё это примораживали к основанию, поливая водой из вёдер.
За пять суток створ подняли с тридцати одного сантиметра до пятидесяти двух.
Проверял его командир сапёрного батальона лично: ходил по створу с ломом и с рейкой, бурил контрольные лунки через каждые двадцать метров и в двух местах забраковал.
На эти два места положили дополнительный настил из шпал.
— Пойдёте по одной, — сказал он Родину. — Интервал пятьдесят метров. Скорость десять километров в час, ровно, без остановок и без переключений на льду. Люки открыть. Экипажи наверху.
— Почему наверху?
Сапёр посмотрел на него.
— Потому что если провалится, то из машины никто не выйдет, — произнес он. — А сверху спрыгнуть можно. Иногда.
***
Переправа началась в три сорок.
Родин пошёл третьим, за двумя машинами первой роты, и переходил сидя на башне, свесив ноги в люк, как переходили все.
Ощущение было такое, что запоминается на всю жизнь.
Лёд под тридцатьчетвёркой не трещит. Он делает другое: он прогибается. Под гусеницами идёт волна — невидимая, но её слышно, потому что настил впереди машины чуть приподнимается, а сзади оседает, и вода в контрольных лунках по краям створа поднимается и опускается, как в дыхании.
Двести двадцать метров на десяти километрах в час — это семьдесят девять секунд.
Родин их не считал. Считал Антипов, из первой машины, и потом сказал, что вышло восемьдесят три, потому что Ковальчук шёл осторожнее приказанного.
К пяти часам перешли восемь машин из двенадцати.
Начинало сереть.
Рассвет означал авиацию, а авиация над ледовой переправой означала конец переправы: одна бомба в стороне от створа ломает лёд на тридцать метров вокруг, и восстанавливать это трое суток.
Оставались четыре машины и минут сорок темноты.
Четыре машины при интервале пятьдесят метров и скорости десять — это, с разгоном и с выходом на берег, около двенадцати минут на каждую с учётом того, что следующая не входит на лёд, пока предыдущая не сойдёт.
Сорок восемь минут. Восьми не хватало.
Родин посчитал это дважды и сократил интервал до тридцати.
Он сделал это не сгоряча. Он посчитал: тридцать метров при равномерном движении означает, что на льду одновременно находятся две машины на удалении тридцати метров друг от друга, то есть шестьдесят две тонны на участке в тридцать метров вместо тридцати одной.
Створ был поднят до пятидесяти двух сантиметров при потребных сорока.
Запас составлял двенадцать сантиметров, то есть тридцать процентов.
Он решил, что тридцати процентов хватит, и на бумаге это было верно.
На бумаге не было того, что лёд работает плёнкой на воде, а не балкой, и что две сосредоточенные нагрузки, идущие в тридцати метрах одна за другой, дают наложение прогибов, а не сумму.
Он этого не знал.
Он был инженер-конструктор по сельскохозяйственным машинам, и расчёта ледовых переправ не проходил никогда, и человек, который его проходил, стоял в двадцати шагах и сказал: интервал пятьдесят.
Одиннадцатая машина ушла под лёд в пять сорок восемь.
Она шла предпоследней и прошла две трети створа. Родин, стоявший на западном берегу, увидел, как её нос вдруг клюнул вниз — плавно, будто она съезжала с пригорка, — и как настил впереди неё встал горбом и лопнул.
Дальше это заняло секунд восемь.
Машина села носом, задрала корму, и вода пошла через открытые люки сразу. Двое, сидевшие на башне, спрыгнули на лёд и откатились. Механик выскочил из своего люка по пояс, и его вытащили за руки.
Заряжающий сидел внутри.
Он сидел внутри, потому что был из последнего пополнения и потому что во время движения по льду решил проверить укладку, и об этом никто не знал, пока машина не начала уходить.
Его звали Тимохин. Ему было двадцать лет.
Машину не достали ни в марте, ни в апреле. Её подняли в июне, после ледохода и спада воды, аварийно-спасательной партией, и тело было в ней.
Родин присутствовал при подъёме, потому что специально попросил, чтобы его известили.
Сапёрный подполковник разбирался с ним в тот же день, двадцать шестого февраля, на западном берегу, и разбирался коротко.
— Интервал был какой?
— Пятьдесят.
— А шли?
— Тридцать. Я сократил.
Подполковник помолчал.
— Вы понимаете, что вы сделали?
— Понимаю.
— Нет, — сказал он. — Вы понимаете арифметически. Я вам объясню физически.
Он присел на корточки и начертил на снегу прутиком две ямки рядом.
— Лёд под грузом прогибается. Прогиб идёт чашей, радиус чаши при вашем весе — метров двадцать пять. Две машины на тридцати метрах — это две чаши, которые накладываются краями. В месте наложения прогиб больше двойного, потому что лёд там уже растянут. Вот и всё.
Он встал и отряхнул колени.
— Об этом написано в наставлении. Вы его не читали, и я вас за это не виню: вы танкист. Виню я вас за другое. Вы спросили у меня интервал, я вам его дал, и вы его переменили, не спросив второй раз.
Родин молчал.
— Восемь минут, — сказал подполковник. — Вы экономили восемь минут.
Он ушёл.
Родин потом всю войну и всю жизнь возвращался к этим восьми минутам и всякий раз упирался в одно и то же место.
Решение было принято правильно по всем правилам принятия решений. Он оценил риск, посчитал запас, сопоставил с угрозой — рассвет и авиация были реальной угрозой, и потеря створа стоила бы дивизии трёх суток.
Ошибка была не в решении.
Ошибка была в том, что он посчитал сам там, где рядом стоял человек, который считал это профессионально, и не задал ему один вопрос, который занял бы пятнадцать секунд.
Он записал в клеёнчатую тетрадь: «Не пересчитывать за специалистом. Спрашивать заново».
Он писал это не в первый раз. Похожая строчка стояла у него с сорок третьего года — про горбыль в аппарелях, — и он тогда думал, что понял.
Тимохина Родин помнил плохо и за это ругал себя отдельно.
Тот пришёл в батальон в декабре, в Заречье, с последним пополнением, и за два месяца ничем себя не обозначил: работал ровно, не выделялся, разговаривал мало. В субботнем списке Родина против его фамилии стояли три вещи, записанные в январе: «Двадцать лет. Курский. Мать и две сестры».
Больше он про него не знал.
В тонкую тетрадь он записал: «Тимохин, заряжающий. Двадцать лет, курский. Полез проверять укладку на льду».
Он подержал карандаш и приписал ниже, отдельной строкой:
«Интервал сократил я».
Такого он не писал за войну ни разу и потом не жалел.
***
Рогачёв взяли двадцать четвёртого февраля, за двое суток до их переправы, и взяли без них.
Батальон вводили уже за реку, на расширение плацдарма, и первые бои он вёл на западном берегу, в междуречье Днепра и Друти, на местности, которая после Полесья казалась почти удобной: холмы, перелески, деревни через три-четыре километра.
Первый бой на западном берегу батальон принял двадцать восьмого февраля у деревни на реке Друть.
Он был короткий и обыкновенный: немец держал деревню ротой с двумя орудиями, дивизия обходила её с двух сторон, батальон работал по огневым точкам с восьмисот метров.
Родин потерял в нём одного человека и запомнил его по причине, к бою отношения не имеющей.
Это был наводчик третьей машины, сержант Дуленко, тридцати четырёх лет, из Полтавской области, освобождённой прошлой осенью. Его убило осколком в открытый люк.
В кармане у него нашли, кроме документов, свёрнутую вчетверо бумагу — справку сельсовета о том, что дом его в селе сожжён, что семья в наличии не значится и что справка выдана для представления по месту требования.
Справка была выдана в декабре сорок третьего.
Он два месяца носил её при себе и никому не показывал, и в батальоне об этом узнали только теперь.
Родин записал его в тетрадь и потом полдня думал о том, сколько ещё таких бумаг лежит по карманам в его батальоне и о скольких он не знает.
Выяснять он не стал.
Спрашивать человека, что у него в кармане, нельзя. Захочет — скажет сам.
***
