Решение было принято правильно по всем правилам принятия решений. Он оценил риск, посчитал запас, сопоставил с угрозой — рассвет и авиация были реальной угрозой, и потеря створа стоила бы дивизии трёх суток.
Ошибка была не в решении.
Ошибка была в том, что он посчитал сам там, где рядом стоял человек, который считал это профессионально, и не задал ему один вопрос, который занял бы пятнадцать секунд.
Он записал в клеёнчатую тетрадь: «Не пересчитывать за специалистом. Спрашивать заново».
Он писал это не в первый раз. Похожая строчка стояла у него с сорок третьего года — про горбыль в аппарелях, — и он тогда думал, что понял.
Тимохина Родин помнил плохо и за это ругал себя отдельно.
Тот пришёл в батальон в декабре, в Заречье, с последним пополнением, и за два месяца ничем себя не обозначил: работал ровно, не выделялся, разговаривал мало. В субботнем списке Родина против его фамилии стояли три вещи, записанные в январе: «Двадцать лет. Курский. Мать и две сестры».
Больше он про него не знал.
В тонкую тетрадь он записал: «Тимохин, заряжающий. Двадцать лет, курский. Полез проверять укладку на льду».
Он подержал карандаш и приписал ниже, отдельной строкой:
«Интервал сократил я».
Такого он не писал за войну ни разу и потом не жалел.
***
Рогачёв взяли двадцать четвёртого февраля, за двое суток до их переправы, и взяли без них.
Батальон вводили уже за реку, на расширение плацдарма, и первые бои он вёл на западном берегу, в междуречье Днепра и Друти, на местности, которая после Полесья казалась почти удобной: холмы, перелески, деревни через три-четыре километра.
Первый бой на западном берегу батальон принял двадцать восьмого февраля у деревни на реке Друть.
Он был короткий и обыкновенный: немец держал деревню ротой с двумя орудиями, дивизия обходила её с двух сторон, батальон работал по огневым точкам с восьмисот метров.
Родин потерял в нём одного человека и запомнил его по причине, к бою отношения не имеющей.
Это был наводчик третьей машины, сержант Дуленко, тридцати четырёх лет, из Полтавской области, освобождённой прошлой осенью. Его убило осколком в открытый люк.
В кармане у него нашли, кроме документов, свёрнутую вчетверо бумагу — справку сельсовета о том, что дом его в селе сожжён, что семья в наличии не значится и что справка выдана для представления по месту требования.
Справка была выдана в декабре сорок третьего.
Он два месяца носил её при себе и никому не показывал, и в батальоне об этом узнали только теперь.
Родин записал его в тетрадь и потом полдня думал о том, сколько ещё таких бумаг лежит по карманам в его батальоне и о скольких он не знает.
Выяснять он не стал.
Спрашивать человека, что у него в кармане, нельзя. Захочет — скажет сам.
***
Наступление продолжалось до первых чисел марта и выдохлось.
Оно выдохлось по причине, которую в донесениях называли усилением сопротивления противника, а на местности звали проще.
Началась распутица.
Весна сорок четвёртого пришла в Белоруссию в первых числах марта и пришла так же, как зима, — вся сразу.
За неделю сошёл снег. За вторую неделю сошёл лёд. Днепр вскрылся девятнадцатого марта, снёс две ледовые переправы, которых к тому времени было четыре, и поднялся на четыре с половиной метра.
Всё, что было дорогой, перестало ею быть.
Родин к этому времени видел три распутицы — осеннюю сорок первого, осеннюю сорок третьего и эту, — и эта оказалась хуже обеих.
Причина была в том, что здесь не было камня.
В Белоруссии под пахотным слоем лежит песок и суглинок, и на суглинке в апреле образуется то, чему в русском языке нет точного слова: ни грязь, ни болото, а вязкая масса, которая держится на колесе, не отваливается и увеличивает вес всего, что по ней движется.
Тридцатьчетвёрка набирала на себя за километр хода до полутора тонн этой массы.
Её сбивали лопатами на стоянках. Она набиралась снова.
Наступление встало по всему фронту, и встало не потому, что не хватило воли. Оно встало потому, что снаряды к орудиям возили на руках.
С середины марта до середины мая батальон Родина не сделал ни одного выстрела.
Два месяца стояния Родин потом называл самой полезной частью своей войны.
Он говорил это редко и говорил без всякой иронии.
За эти два месяца произошло следующее.
Батальон впервые с сорок первого года получил время на настоящую учёбу. Не слаживание перед операцией и не натаскивание пополнения между боями — нормальную учёбу: по восемь часов в день, по программе, с разбором и с повторением.
Родин написал эту программу сам, за три вечера, и написал её так, как пишут технологическую карту.
Он выписал из клеёнчатой тетради всё, что накопил с апреля сорок третьего.
Дистанцию по тяжёлым машинам определяет наводчик по шкале, и только он. Два выстрела с позиции — потолок. Запасная позиция в двухстах метрах, не ближе. Три прохода в минном поле вместо одного. Вторая и предпоследняя машины в колонне идут со стволом на девяносто. В посёлке без пехоты не двигаться, стены дают чувство укрытия и отнимают свободу. На просеке одна машина впереди равна одной машине; вторую не посылать. Аппарели в песчаном грунте облицовывать сразу. Проходимость низин проверять заново после каждых трёх суток мороза.
Не пересчитывать за специалистом.
Получилось двадцать три пункта.
Он размножил их от руки в восьми экземплярах — по числу командиров машин — и заставил выучить наизусть, и через две недели проверял, вызывая по одному и требуя назвать любой пункт по номеру.
Молодые сначала считали это блажью.
К маю перестали.
Учёба шла в основном на местности, потому что боеприпасов на учебные стрельбы давали по три выстрела на экипаж в месяц.
Работали вхолостую: доворот, наводка, щелчок спуска, крик заряжающего. Родин к этому за три года привык и научился извлекать из этого пользу.
Он гонял экипажи на время.
Норматив на выстрел с короткой остановки, от команды до спуска, он к маю довёл в лучших экипажах до девяти секунд, в средних — до тринадцати. В сентябре сорок третьего среднее по батальону было девятнадцать.
Он гонял их на смену позиции: от команды до полного выхода из капонира задним ходом с двумя поворотами — сорок секунд, и это отрабатывали ночью, вслепую, до автоматизма.
Он гонял механиков на ремонт в поле: замена трака, замена пальца, натяжение гусеницы, снятие и постановка катка. Эти занятия вёл Ковальчук и вёл их зверски.
И отдельно, два раза в неделю, Родин выводил батальон на местность и требовал того, чего в программе не было.
Он ставил задачу и спрашивал решение с каждого командира машины отдельно.
Вот перед вами лощина, справа лес, слева высота. Противник — два орудия и вкопанный танк, положение неизвестно. Что делаете?
Первый месяц отвечали плохо: уставными формулировками, потому что уставные формулировки безопасны.
Родин каждый раз спрашивал одно и то же. А конкретно? Где встанете? Куда отойдёте? Кто вас прикроет? Что будете делать, если ударят слева?
К маю отвечали.
В этом и состояло, по его мнению, всё различие между батальоном, который несёт потери, и батальоном, который их не несёт: думает командир машины сам или ждёт команды.
Ждать команды в бою — значит опоздать ровно на те три секунды, которых не хватает.
Второе, что дали два месяца, — люди узнали друг друга.
Батальон третьего формирования собрался в сентябре, и с сентября по март он воевал, шёл, копал и мок, и Родин к марту знал в лицо всех, а по голосу в темноте — человек двадцать из шестидесяти одного.
За два месяца он выучил всех.
Он ходил и разговаривал по своему субботнему правилу и к маю мог сказать про каждого не меньше трёх вещей, кроме фамилии, и записал это себе на отдельные листки, и листки эти носил в планшете до конца войны.
Третье — техника.
Ремонтники за март и апрель перебрали всё. Ковальчук ходил по батальону как хозяин и в апреле получил наконец должность — его провели заместителем командира роты по технической части, что было неправильно, потому что он не имел звания, и что Родин пробил через бригаду с третьего раза.
Звание ему присвоили в мае. Старшина технической службы.
Ковальчук отнёсся к этому спокойно и сказал одно:
— Оклад бы к нему.
Оклад полагался, и его тоже дали, и Ковальчук в первый же месяц отправил его по аттестату сестре жены в Киров, потому что адреса самой жены не было, с припиской: пусть лежит.
***
Ответ из Чрезвычайной комиссии пришёл в апреле.
Он был на бланке, отпечатан типографски, с пропусками, заполненными от руки, и по этому бланку было видно, что таких рассылают тысячами.
Комиссия сообщала, что учёт советских граждан, насильственно вывезенных на территорию Германии и оккупированных ею стран, ведётся; что сведений о гражданке Ковальчук М. И., 1901 года рождения, и её детях по состоянию на март 1944 года не имеется; что запрос принят к учёту и что о результатах будет сообщено дополнительно.
Внизу стоял номер дела.
Ковальчук посмотрел на этот номер дольше, чем на всё остальное.
— Дело есть, — сказал он.
— Есть.
— Значит, они где-то в бумагах уже числятся.
Родин не стал объяснять, что номер дела означает только то, что зарегистрировали его запрос. Он посмотрел на человека и решил, что не станет.
Ковальчук переписал номер в записную книжку, потом в другую, потом — Родин узнал об этом позже — нацарапал его гвоздём на внутренней стороне крышки жестяной коробки из-под монпансье.
Коробка к этому времени два месяца как не пополнялась. Класть в неё было нечего: фронт стоял.
Письма из Хренового стали приходить каждые три недели.
Порядок, заведённый в январе, держался: по воскресеньям Сёмин с Витькой садились в углу, Сёмин говорил, Витька писал. Ответы шли теперь быстро, потому что номер полевой почты второй месяц не менялся.
В марте пришло сразу два — от жены и от Кати.
Катино было написано на тетрадном листе в косую линейку и написано без единой ошибки, и Сёмин это первым делом проверил.
Она писала, что учится в пятом, что весной их класс будет работать в колхозе, что бабы говорят, будто в этом году дадут трактор, и что мама плакала над папиным письмом.
И спрашивала, правда ли, что папа теперь пишет сам.
Сёмин прочитал этот вопрос и полдня ходил молча.
Вечером он подошёл к Витьке.
— Слушай. А выучиться-то можно?
— Чего выучиться?
— Писать. Не диктовать, а самому.
Витьке было семнадцать, и он не понял, в чём затруднение.
— Так вы же умеете. Вы читаете.
