Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 6 из 26

Остальные девять были тридцатьчетвёрки с семидесятишестимиллиметровой.

Он расписал взаимодействие так: восемьдесятпятые работают по тяжёлым и по самоходкам с предельных дистанций, семидесятишестимиллиметровые — по средним, по пехоте и по огневым точкам, и в тесноте.

Эта схема продержалась до Берлина с одной поправкой, которую внесла жизнь в июле.

В апреле пришло письмо от матери, и в нём была новость.

Она писала, что в Малые Ключи вернулись двое, и один из них — Митя, сын соседки Варвары, тот самый, что был без вестей с августа сорок второго.

Митя был в плену.

Он попал под Сталинградом, работал в Донбассе на шахте, бежал осенью сорок третьего при отступлении, полгода прятался и вышел к своим. Его проверяли четыре месяца, отпустили домой на два месяца по состоянию, а после — снова в армию.

Мать писала об этом четыре страницы.

Как Варвара шла по улице от края до края и не могла дойти, потому что её останавливали в каждом дворе. Как Митя сидит и почти не разговаривает и ест мало. Как Варвара всем говорит одно и то же: «А я ведь ждала. А мне говорили — не жди».

В конце было приписано: «Алёша я к чему это тебе пишу. Ты своему товарищу который жену ищет скажи что бывает. Бывает Алёша».

Родин прочитал это дважды и в тот же вечер пошёл к Ковальчуку.

Пересказывать своими словами он не стал — дал прочитать саму страницу, потому что чужое письмо своими словами не пересказывают.

Ковальчук прочитал и вернул.

— В плену — это другое, — произнес он. — Плен в списках есть. Пленных считают.

— Считают.

— А угнанных не считает никто, — он помолчал. — Вы матери спасибо скажите. Я понимаю, что она хотела.

Больше он об этом не заговаривал, и Родин потом так и не решил, помогло это или сделало хуже.

Матери он всё-таки написал, что письмо передал.

В мае в Белоруссии стало тихо так, как не бывало с сорок первого года.

Тишина эта была особого сорта, и Родин к сорок четвёртому году уже умел отличать её от паузы.

Фронт стоял. Артиллерия работала по расписанию. Авиация ходила мало. Немец на той стороне копал и не высовывался.

А в тылу шло движение, которого не видел никто и о котором знали все.

Ночами по дорогам, восстановленным за апрель, шли колонны. Днём дороги были пустые. На станциях выгружались эшелоны, разгружались за два часа и уходили порожняком. В лесах западнее Гомеля появились районы, куда не пускали никого без пропуска особого образца.

Родин в конце мая ездил в бригаду и по дороге насчитал в одном лесном массиве три артиллерийских полка, которых там не было в апреле.

Он никому об этом не сказал, включая начальника штаба.

***

Двадцатого мая батальон получил приказ, в котором не было ни слова о задаче.

Приказывалось: совершить марш в новый район сосредоточения, семьдесят четыре километра, тремя ночными переходами, с полной светомаскировкой; днём в движение не входить ни при каких обстоятельствах; в новом районе машины укрыть и замаскировать в течение двух часов после прибытия; радиостанции опечатать и в эфир не выходить; переписку прекратить.

Последнее было новым.

Переписку прекращали перед большими делами, но Родин за три года видел это дважды.

Он объявил это батальону вечером двадцатого, и объявил как есть: почты не будет, писать нельзя, сколько это продлится — не знаю.

Люди приняли молча.

Потом Сёмин подошёл к нему один.

— Товарищ майор. А вот у меня письмо написано и заклеено. Сегодня утром закончил.

— Отдай старшине. Он положит в коробку и отправит, когда разрешат.

— А если не…

— Отправит, — перебил его Родин.

Сёмин подумал и отдал.

В ночь на двадцать первое батальон вышел на север.

Родин стоял в люке новой машины — он взял себе одну из трёх восьмидесятипятых, потому что комбату полагалась лучшая связь, а на них стояла другая радиостанция.

Дорога шла лесом.

По обочинам, в темноте, через каждые полкилометра стояли регулировщики, и это само по себе говорило многое: регулировщиков через полкилометра ставят там, где по дороге за ночь должна пройти дивизия.

На третьем часу марша их обогнала колонна.

Она шла встречным курсом на обгон, по левой стороне, тяжело и медленно, и Родин сначала по звуку решил, что это тягачи с орудиями большой мощности.

Потом он разглядел силуэты.

Это были не орудия.

Восемь машин прошли мимо в темноте, одна за одной, и каждая была ниже тридцатьчетвёрки и заметно длиннее, с длинным стволом и с широкими гусеницами, и звук у них был низкий и незнакомый.

Родин проводил их глазами и обернулся к Антипову, ехавшему на броне.

— Видел?

— Видел.

— Что это?

Антипов помолчал.

— Это, товарищ майор, я вам скажу через неделю, — произнес он. — Но восемь их было. Я посчитал.

Конец второй главы.

Глава 3

Новый район назывался просто лесом.

Он был в шести километрах от переднего края, за двойной цепью постов, и в нём стоял тот порядок, какого Родин за три года войны не встречал ни разу.

Батальон вошёл в него в четвёртом часу ночи двадцать четвёртого мая, а к шести утра над лесом не было видно ничего, что говорило бы о присутствии двенадцати машин, шестидесяти одного человека, кухни, летучки и двух подвод.

Машины стояли под сетями, вплетёнными свежим лапником, в отрытых за два часа котлованах по башню. Колеи от гусениц на въезде затёрли и засадили пересаженным подростом — на это ушло сорок человеко-часов. Кухню поставили в яме, топили только ночью и только сухим ольшаником, который не даёт дыма. Тропинки между машинами обозначили колышками и ходить разрешалось только по ним, потому что вытоптанная трава с воздуха читается лучше, чем машина под сетью.

Приказ, объявленный в первый же день, содержал двадцать девять пунктов, из которых Родин запомнил три.

Костров не жечь. Радиостанции опечатать. В эфир не выходить ни при каких обстоятельствах, включая аварийные.

И четвёртый, которого в приказе не было: не разговаривать громко.

К концу первой недели в лесу разговаривали вполголоса все, и никто уже не помнил, кто первым начал.

Тишина эта была не только у них.

Родин двадцать девятого мая ездил в бригаду и по дороге, на двенадцати километрах, насчитал шесть таких же районов. Он считал их по признакам, которые за неделю выучил: посты на съездах, свежая земля на обочине, натоптанность вдоль опушки, и главное — по запаху.

Пахло кухней и сортиром.

Лес, в котором стоит полк, пахнет за триста метров, и с этим ничего нельзя сделать никакой маскировкой.

В шести районах на двенадцати километрах стояло, по его прикидке, до двух дивизий и не меньше трёх артиллерийских полков.

Он поделил это на длину участка и получил цифру, от которой ему стало не по себе.

За три года он видел подготовку к наступлению трижды: под Кривцовом весной сорок второго, на Курской дуге и под Гомелем в ноябре. Первые две были жидкие. Третья была настоящая.

Эта не была похожа ни на одну из трёх.

Первую неделю в лесу Родин занимался тем, чего не любил: бумагами и ожиданием.

Задачи не было. Была готовность, а под готовность полагались донесения о ней, и он писал их через день, и в них не менялось ничего, кроме даты.

На третий день он придумал себе занятие.

Он взял карту своего участка — не ту двухкилометровку, что выдали, а склеенную из трёх листов и стал наносить на неё всё, что успевал узнать: где стоят соседи, где артиллерия, где склады, где выходы на дороги, где вырыты укрытия для раненых.

К концу второй недели у него получилась карта, какой не было ни у кого в бригаде.

Он показал её начальнику штаба бригады, и тот полчаса над ней сидел, а потом попросил снять копию.

— Вам это зачем? — спросил он.

— Затем, что когда мы пойдём, у меня в тылу все это останется, — ответил Родин. — И если у меня встанет машина, я должен знать, куда её тащить и где летучка, а не спрашивать по радио.

Копию сняли. Через две недели такие карты вели во всех трёх батальонах бригады.

***

Артиллерию везли ночами и везли неделю.

Родин ходил смотреть на это дважды, оба раза без всякой служебной надобности, и оба раза стоял в темноте у обочины по часу.

Шли гаубицы на конной тяге, по шесть лошадей на орудие. Шли тракторы с орудиями большой мощности, которых он вблизи не видел никогда: стволы у них были такие, что шли отдельно, на своих повозках. Шли машины с боеприпасами, и они шли гуще всего, и это было самое красноречивое, потому что снаряды возят по числу выстрелов, а число выстрелов рассчитывают заранее.

Он попробовал прикинуть, сколько снарядов проходит мимо него за час.

Через час он сбился и бросил.

Второго июня в район прибыл артиллерийский полк и встал в километре от них, и с этого дня Родин каждое утро видел, как артиллеристы работают.

Они не стреляли. Они привязывались.

Двое суток они выносили и закрепляли точки, промеряли базисы, ставили вехи, и офицеры их ходили по лесу с планшетами и переругивались из-за метров. На третьи сутки они начали рыть, и рыли ещё четверо суток, и отрыли целое сооружение: основные, запасные, ниши для снарядов, ходы, укрытия для расчётов.

На восьмые сутки они всё это замаскировали и стали ждать.

Командир полка, подполковник с седой головой и с абсолютно спокойным лицом, зашёл к Родину в конце первой недели знакомиться, потому что их позиции стояли рядом.

Они выпили по кружке чая, и артиллерист сказал одну вещь, которую Родин записал.

— У меня, майор, на первый день расписано сорок восемь минут работы, — сказал он. — И под эти сорок восемь минут я вожу боеприпас двадцать вторые сутки.

***

Восемь машин Родин увидел снова девятого июня.

Они стояли в соседнем районе, в трёх километрах, и он поехал туда специально, договорившись накануне через штаб бригады.

Тяжёлый самоходно-артиллерийский полк.

Машины были на шасси нового тяжёлого танка, о котором Родин слышал с зимы и которого до сих пор не видел: длинные, приземистые, с широкой гусеницей и с рубкой, посаженной низко. Ствол был длинный, с массивным дульным тормозом.

Сто двадцать два миллиметра.

Родин обошёл одну кругом и постоял у среза, как стоял в мае у восьмидесятипятой, и разница между ними была видна невооружённым глазом. Там был калибр танковый, а здесь уже нет.