Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 8 из 26
Она шла двое суток по всему фронту армии, и вели её передовые батальоны — по одному от дивизии и вели всерьёз, с артподготовкой, с занятием траншей и с закреплением.
Смысл её был двойной, и Родин, объясняя своим командирам рот, изложил оба.
Первый: выяснить, где у немца что стоит, потому что за два месяца стояния он мог перестроиться, и потому что настоящую артподготовку нельзя класть по данным месячной давности.
Второй: заставить его показать артиллерию. Батареи, которые молчат, не обнаруживаются никак; батареи, которые открыли огонь по атакующему батальону, засекаются звукометрией и авиаразведкой за одну минуту.
За вторую половину дня двадцать второго на их участке засекли одиннадцать батарей, из которых семь до этого не значились нигде.
Все одиннадцать вошли в план артподготовки.
Родину в эти двое суток досталась работа неприятная и понятная.
Батальон выделил три машины на поддержку передового батальона своей дивизии, и Родин пошёл с ними сам.
Они работали с места, с закрытых, по вызову.
Он потерял одну машину и двоих.
Машину подбили из орудия, стоявшего в развалинах кирпичного строения, которого не было ни на одном снимке и о котором никто не знал и в этом, собственно, и состояла разведка боем: узнать ценой одной машины то, чего иначе не узнать никак.
Двоих звали Гурин и Лапшин.
Гурин был в батальоне с сентября, механик-водитель, двадцать восемь лет, из Иванова, женат, двое. В субботнем списке Родина против него стояло: «Поёт. Тихо, себе под нос, всё время. Один и тот же мотив».
Что это был за мотив, Родин так и не выяснил.
Он записал обоих в тонкую тетрадь двадцать третьего июня и, записывая, обратил внимание на то, чего до сих пор не замечал.
Тетрадь кончалась.
До конца оставалось семь чистых страниц.
Он посидел над ней, потом достал из планшета клеёнчатую, посмотрел на неё и решил, что нет: клеёнчатая была для другого.
***
Вечером он попросил у Пилипенко чистую тетрадь.
Пилипенко принёс через час — школьную, в косую линейку, довоенного производства, с таблицей умножения на обороте обложки.
— Другой нет, товарищ майор.
— Эта годится.
Он положил её в планшет и не стал ни надписывать, ни открывать.
***
В ночь на двадцать четвёртое июня никто в батальоне не спал.
Приказ пришёл в двадцать три часа: батальон в первом эшелоне корпуса не действует; при обозначении прорыва входит в него по маршруту номер один; готовность с четырёх утра.
Артподготовка была назначена на четыре ноль пять.
Родин обошёл батальон в третьем часу — без всякой проверки, просто потому, что за три года так делал всегда.
Люди сидели у машин.
Молодые — а их в батальоне было больше половины — сидели тихо и слишком прямо, и по этой прямоте Родин с одного взгляда отличал их от старых.
Старые лежали.
Пилипенко в третьем часу раздавал сухой паёк и делал это громко и хозяйственно, и Родин понял, что старшина делает это специально: человеку в такую ночь нужно, чтобы кто-нибудь рядом занимался обыкновенным делом.
Сёмин сидел на катке и точил нож.
— Товарищ майор. А правда, что сегодня годовщина?
Родин посчитал.
Двадцать второе июня было позавчера. Три года.
— Позавчера была, — сказал он.
— А-а. — Сёмин попробовал лезвие ногтем. — Я думал, сегодня.
Он подумал и добавил:
— Три года. Это ж я мог сына вырастить до школы.
Он сказал это без всякого выражения, как говорят о чужом.
Витька спал.
Он спал, свернувшись на брезенте под гусеницей, положив под голову вещмешок, и спал так крепко, как спят в семнадцать лет.
Родин постоял над ним и не стал будить.
Антипов сидел в своей машине, в башне, с открытым люком, и смотрел на восток.
— Считаете? — спросил Родин.
— Считаю.
— Что?
— Сто двадцатую, — сказал Антипов. — Она через двое суток.
***
В три сорок Родин поднялся на опушку.
Ночь была короткая, июньская, и на востоке уже светлело. Над лесом стоял туман, и в тумане пахло сыростью, хвоей и болотом, и было очень тихо, потому что даже кузнечиков в лесу почти не слыхать.
Он посмотрел на часы.
Двадцать пять минут.
Он стоял и думал не о задаче — задача была расписана и лежала у него в планшете, — а о том, что за спиной у него на двенадцати километрах стоят шесть районов, из которых через двадцать пять минут выйдет всё, что копилось два месяца.
И что немец в шести километрах впереди сидит в траншеях, отрытых в апреле, и знает про болотоступы столько же, сколько знал про них он сам месяц назад.
В три пятьдесят восемь он спустился к машинам и сел в люк.
— Ковальчук.
— Слушаю.
— Готов?
— Готов, товарищ майор.
Он закрыл люк наполовину и стал ждать.
В четыре ноль пять земля впереди встала.
Он слышал это дважды: в июле сорок третьего, из курской балки, и в ноябре под Гомелем.
Это было третье, и оно не походило на первые два.
Первые полминуты Родин пытался, по привычке, различить в общем гуле отдельные батареи и не различил ничего. Не было отдельных выстрелов. Не было залпов. Был один сплошной звук, ровный, без пауз и без нарастания, и звук этот не менялся ни через минуту, ни через десять.
Земля под гусеницами дрожала непрерывно.
С опушки было видно, как над немецким передним краем поднимается стена — ни столбы, ни кусты, а именно стена, сплошная, серо-бурая, ставшая в первые же минуты выше леса и продолжавшая подниматься.
Через двадцать минут в этой стене стало не разобрать вспышек.
Через сорок она заняла весь запад от края до края, и от неё пошло то, чего Родин раньше не испытывал: горячий воздух. Он шёл с той стороны толчками, тёплый и сухой, и приносил запах горелой взрывчатки и пыли за шесть километров.
Артподготовка шла два часа.
Не сорок восемь минут, как было расписано у соседа-подполковника, а два часа: за сорок восемь минут работал он, а следом, по своему расписанию, работали другие, и авиация, и гвардейские миномёты, и орудия большой мощности, которые били редко, тяжело и слышались отдельно даже в этом гуле.
В шесть ноль пять всё стихло.
Тишина после двух часов такого — это не тишина, а полная глухота, и в ней Родин отчётливо услышал, как в лесу за спиной запела птица.
Потом он услышал винтовочные выстрелы.
Они были далеко и звучали жалко и по-домашнему, и означали они то, что пехота уже в первой траншее.
Конец третьей главы.
Глава 4
Двадцать четвёртого июня батальон простоял в лесу до двух часов дня.
Это были самые длинные восемь часов лета.
Впереди, в шести километрах, шёл бой, и с опушки было видно и слышно, как он идёт; батальон стоял в готовности с четырёх утра, экипажи сидели в машинах с четырёх тридцати, и в четырёх машинах из двенадцати за это время дважды меняли перегревшиеся аккумуляторы, потому что двигатели периодически прогревали, а глушить надолго было нельзя.
Хуже всего было то, что делать оказалось нечего.
Всё было сделано: боекомплект уложен, горючее залито, маршрут выучен, сигналы проверены. Оставалось сидеть.
Родин обошёл батальон в шесть, в восемь и в одиннадцать, и на третьем обходе поймал себя на том, что ко многим экипажам он просто придирается, почем зря.
Он придрался к незакреплённому брезенту на четвёртой машине, к грязным приборам наблюдения на седьмой и к тому, что в третьей роте люди сидят на броне вместо того, чтобы сидеть в машинах.
Про брезент он был прав. Про остальное — нет.
Он ушёл к себе и до полудня больше не выходил.
В десять утра стало ясно, что прорыв идёт не так, как запланировано.
Родин понял это по эфиру, в котором сидел на приёме, и понял по одной детали: артиллерия дважды повторяла работу по первой траншее.
В плане такого не было.
Повторная работа по уже пройденной траншее означает, что её не прошли, а если этого не сделали, после двух часов артподготовки такой силы, то дело плохо.
Дальше пошли доклады, и из них сложилась картина.
Пехота на главном направлении, вдоль дороги, легла.
Она легла перед второй траншеей, на открытом, под фланговым огнём из деревни, которую артподготовка не накрыла: деревня стояла за складкой, по ней работали навесом, а навесом по такому не попадёшь.
К полудню на этом направлении дивизия прошла девятьсот метров.
Девятьсот метров за шесть часов.
Родин слушал это и вспоминал шестое июля сорок третьего года: полтора километра открытого ската, одиннадцать машин, восемь минут — и то, что осталось от его роты к полудню.
Он поймал себя на желании, чтобы их не бросили в это.
Их не бросили.