Вторая — двадцать пять километров в глубину, до Бобруйска, тоже понятная. Он знал этот район по разведсводкам с апреля.
Третья была лишняя.
Она уходила на запад далеко за Бобруйск, на сто с лишним километров, и на ней стояли города, до которых от их леса было столько, сколько батальон прошёл за весь сорок третий год.
Карты на глубину выдают не под задачу, а под замысел.
Родин сложил третью склейку и убрал в планшет отдельно, и в этот вечер, впервые за месяц, ему трудно было заснуть.
Он лежал и думал не о Бобруйске.
Он думал о том, что человек, составлявший ему пакет, положил туда лист, который понадобится не через неделю. И что это делается только в одном случае: когда наверху считают, что дойдут.
***
Двадцать первого июня, вечером, в батальон приехал Замятин.
Родин не видел его с декабря и, увидев, отметил, что тот в звании подполковника и что за полгода постарел ещё больше.
Разговор был служебный и короткий.
Замятин проверял, как выполняется приказ о сохранении тайны, и проверял конкретные вещи: где хранятся опечатанные радиостанции, кто имеет доступ к карте, куда сложены неотправленные письма и опечатан ли мешок.
Мешок был опечатан. Карта хранилась у Родина, и он показал где.
— Хорошо, — резюмировал Замятин.
Он собрался уходить и у двери задержался.
— Вы понимаете, что здесь готовится?
— Понимаю, — ответил Родин.
— Что именно вы понимаете?
Родин подумал, стоит ли отвечать честно, и решил, что стоит.
— Я насчитал на двенадцати километрах шесть районов сосредоточения, — произнес он. — В соседнем лесу стоит тяжёлый самоходный полк на новых шасси. Артиллеристы возят боеприпас двадцать вторые сутки под сорок восемь минут работы. Пехоту учат ходить в болотоступах.
— И?
— И это не наступление на Бобруйск, товарищ подполковник. Под Бобруйск столько не возят.
Замятин посмотрел на него несколько секунд.
— Вы это кому-нибудь говорили?
— Нет.
— И не говорите, — сказал Замятин. — Не потому, что вы ошиблись, — добавил он, а затем козырнул и вышел.
***
Двадцать второго июня началась разведка боем.
Она шла двое суток по всему фронту армии, и вели её передовые батальоны — по одному от дивизии и вели всерьёз, с артподготовкой, с занятием траншей и с закреплением.
Смысл её был двойной, и Родин, объясняя своим командирам рот, изложил оба.
Первый: выяснить, где у немца что стоит, потому что за два месяца стояния он мог перестроиться, и потому что настоящую артподготовку нельзя класть по данным месячной давности.
Второй: заставить его показать артиллерию. Батареи, которые молчат, не обнаруживаются никак; батареи, которые открыли огонь по атакующему батальону, засекаются звукометрией и авиаразведкой за одну минуту.
За вторую половину дня двадцать второго на их участке засекли одиннадцать батарей, из которых семь до этого не значились нигде.
Все одиннадцать вошли в план артподготовки.
Родину в эти двое суток досталась работа неприятная и понятная.
Батальон выделил три машины на поддержку передового батальона своей дивизии, и Родин пошёл с ними сам.
Они работали с места, с закрытых, по вызову.
Он потерял одну машину и двоих.
Машину подбили из орудия, стоявшего в развалинах кирпичного строения, которого не было ни на одном снимке и о котором никто не знал и в этом, собственно, и состояла разведка боем: узнать ценой одной машины то, чего иначе не узнать никак.
Двоих звали Гурин и Лапшин.
Гурин был в батальоне с сентября, механик-водитель, двадцать восемь лет, из Иванова, женат, двое. В субботнем списке Родина против него стояло: «Поёт. Тихо, себе под нос, всё время. Один и тот же мотив».
Что это был за мотив, Родин так и не выяснил.
Он записал обоих в тонкую тетрадь двадцать третьего июня и, записывая, обратил внимание на то, чего до сих пор не замечал.
Тетрадь кончалась.
До конца оставалось семь чистых страниц.
Он посидел над ней, потом достал из планшета клеёнчатую, посмотрел на неё и решил, что нет: клеёнчатая была для другого.
***
Вечером он попросил у Пилипенко чистую тетрадь.
Пилипенко принёс через час — школьную, в косую линейку, довоенного производства, с таблицей умножения на обороте обложки.
— Другой нет, товарищ майор.
— Эта годится.
Он положил её в планшет и не стал ни надписывать, ни открывать.
***
В ночь на двадцать четвёртое июня никто в батальоне не спал.
Приказ пришёл в двадцать три часа: батальон в первом эшелоне корпуса не действует; при обозначении прорыва входит в него по маршруту номер один; готовность с четырёх утра.
Артподготовка была назначена на четыре ноль пять.
Родин обошёл батальон в третьем часу — без всякой проверки, просто потому, что за три года так делал всегда.
Люди сидели у машин.
Молодые — а их в батальоне было больше половины — сидели тихо и слишком прямо, и по этой прямоте Родин с одного взгляда отличал их от старых.
Старые лежали.
Пилипенко в третьем часу раздавал сухой паёк и делал это громко и хозяйственно, и Родин понял, что старшина делает это специально: человеку в такую ночь нужно, чтобы кто-нибудь рядом занимался обыкновенным делом.
Сёмин сидел на катке и точил нож.
— Товарищ майор. А правда, что сегодня годовщина?
Родин посчитал.
Двадцать второе июня было позавчера. Три года.
— Позавчера была, — сказал он.
— А-а. — Сёмин попробовал лезвие ногтем. — Я думал, сегодня.
Он подумал и добавил:
— Три года. Это ж я мог сына вырастить до школы.
Он сказал это без всякого выражения, как говорят о чужом.
Витька спал.
Он спал, свернувшись на брезенте под гусеницей, положив под голову вещмешок, и спал так крепко, как спят в семнадцать лет.
Родин постоял над ним и не стал будить.
Антипов сидел в своей машине, в башне, с открытым люком, и смотрел на восток.
— Считаете? — спросил Родин.
— Считаю.
— Что?
— Сто двадцатую, — сказал Антипов. — Она через двое суток.
***
В три сорок Родин поднялся на опушку.
Ночь была короткая, июньская, и на востоке уже светлело. Над лесом стоял туман, и в тумане пахло сыростью, хвоей и болотом, и было очень тихо, потому что даже кузнечиков в лесу почти не слыхать.
Он посмотрел на часы.
Двадцать пять минут.
Он стоял и думал не о задаче — задача была расписана и лежала у него в планшете, — а о том, что за спиной у него на двенадцати километрах стоят шесть районов, из которых через двадцать пять минут выйдет всё, что копилось два месяца.
И что немец в шести километрах впереди сидит в траншеях, отрытых в апреле, и знает про болотоступы столько же, сколько знал про них он сам месяц назад.
В три пятьдесят восемь он спустился к машинам и сел в люк.
— Ковальчук.
— Слушаю.
— Готов?
— Готов, товарищ майор.
Он закрыл люк наполовину и стал ждать.
В четыре ноль пять земля впереди встала.
Он слышал это дважды: в июле сорок третьего, из курской балки, и в ноябре под Гомелем.
Это было третье, и оно не походило на первые два.
Первые полминуты Родин пытался, по привычке, различить в общем гуле отдельные батареи и не различил ничего. Не было отдельных выстрелов. Не было залпов. Был один сплошной звук, ровный, без пауз и без нарастания, и звук этот не менялся ни через минуту, ни через десять.
Земля под гусеницами дрожала непрерывно.
С опушки было видно, как над немецким передним краем поднимается стена — ни столбы, ни кусты, а именно стена, сплошная, серо-бурая, ставшая в первые же минуты выше леса и продолжавшая подниматься.
Через двадцать минут в этой стене стало не разобрать вспышек.
Через сорок она заняла весь запад от края до края, и от неё пошло то, чего Родин раньше не испытывал: горячий воздух. Он шёл с той стороны толчками, тёплый и сухой, и приносил запах горелой взрывчатки и пыли за шесть километров.
Артподготовка шла два часа.
