Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 9 из 26

А на болоте, где идти было нельзя, стрелковый полк в болотоступах к десяти утра прошёл четыре километра и вышел немцу в тыл.

Это была та самая местность, которую немец считал непроходимой и против которой держал охранение.

В двенадцать сорок оттуда доложили, что перерезана дорога.

В час пятнадцать немец начал отходить с главного направления, потому что оставаться там значило остаться в мешке.

Вот тогда пошли по дороге, и вот тогда вызвали Родина.

Приказ пришёл в час пятьдесят.

Батальону надлежало войти в прорыв по маршруту номер один, выйти к реке Добысна и захватить переправу.

До переправы было двадцать два километра.

Родин повторил приказ, сложил карту и в первый раз за войну испытал то, чего до сих пор не испытывал.

Он вёл батальон не в бой.

Он вёл его в дыру, проделанную кем-то другим, и вся его задача состояла в том, чтобы пройти эту дыру быстрее, чем немец успеет её заткнуть.

Такого у него не было ни разу.

За три года он ходил в атаку, оборонялся, контратаковал, стоял в засаде, прикрывал, отходил. Он ни разу не входил в прорыв.

Он сказал командирам рот три вещи, и сказал их за две минуты.

Первое: идём колонной, не разворачиваемся, дистанция сто.

Второе: заслоны не давить. Обходить взводом, остальные не останавливаются.

Третье: если у кого-то встала машина — она остаётся на месте с экипажем, а колонна идёт дальше. Ремонтники подойдут.

— А если её накроют? — спросил командир второй роты.

— Значит, накроют, — ответил Родин. — Мы не можем встать всем батальоном ради одной. Если мы встанем — нас накроют всех.

Он сказал это и потом весь день чувствовал, что сказал правильно и что говорить такое вслух ему не понравилось.

***

Вышли в четырнадцать десять.

Первые восемь километров прошли за сорок минут.

Дорога была разбита артподготовкой и забита тем, что на ней осталось, и это оказалось главным препятствием.

Она была завалена.

Сгоревшие повозки. Битые лошади — их было много, и они лежали в упряжи, и объезжать приходилось по обочине. Брошенные орудия, развёрнутые в сторону, откуда никто уже не шёл. Воронки в шахматном порядке, каждая метра три в поперечнике.

Двигались по краю поля и трижды останавливались, пока сапёры растаскивали.

Ковальчук вёл машину и на четвёртом километре сказал в ТПУ единственную за этот час фразу:

— Товарищ майор. Тут же всё вспахано.

Родин посмотрел через прибор.

Поле по обе стороны дороги было перепахано артиллерией на всю видимую глубину, и на нём не осталось ни травы, ни всходов, ни межи: сплошная развороченная земля с воронками внахлёст.

Он не ответил.

***

Первое препятствие встретили на пятом километре.

Это было противотанковое орудие, оставленное в заслоне у поворота, и оно успело сделать три выстрела, из которых один попал.

Головная машина второй роты встала с разбитым ленивцем.

Родин потратил на этот заслон девятнадцать минут и потратил их по схеме, отработанной за два месяца в лесу: одна машина обозначает, взвод обходит справа по опушке, самоходка работает с места.

Самоходки в тот день не было, и обошлись без неё.

Расчёт снялся и ушёл, бросив орудие с открытым замком.

Родин, проходя мимо, посмотрел на него и отметил про себя две вещи.

Первая: замок унесли, значит, уходили не в панике.

Вторая: у станины лежало восемнадцать нерасстрелянных снарядов, значит, уходили не потому, что кончились.

Значит, у них был приказ на отход и они его выполнили.

Это означало, что впереди будет второй такой же заслон, и третий, и что каждый из них будет стоить двадцать минут.

Он передал это по батальону одной фразой и повторил её дважды.

За двадцать два километра таких заслонов было четыре.

На девятом километре начался немецкий тыл.

Родин узнал его сразу, потому что за три года ни разу в нём не был.

Это была другая земля.

Здесь стояли целые деревни с целыми крышами. Здесь были указатели на перекрёстках — аккуратные, деревянные, со стрелками и готическими буквами, вкопанные основательно, с подсыпкой у столба.

Здесь у дороги лежали штабеля.

Шпалы, ящики, бочки, брёвна — всё сложено под нитку, ровными рядами, с прокладками между ними, и по этой укладке было видно, что тот, кто складывал, рассчитывал пользоваться этим долго.

Родин смотрел на эти штабеля из люка и думал, что человек, который так складывает, не собирается уходить.

А он уже ушёл.

И здесь никого не было.

***

Немецкие тылы уходили быстрее, чем шёл батальон, и то, что не успевало, бросалось на месте, и с четырнадцатого километра эта брошенность пошла сплошняком.

Машины с работающими двигателями. Кухня, из которой ещё шёл пар, — Родин остановился возле неё на минуту и увидел, что котёл полон и что рядом лежит черпак.

Штабной автобус с распахнутыми дверями и с рассыпанными по земле бумагами.

Бумаги эти по всей дороге на протяжении километра, и их несло ветром, и они цеплялись за кусты.

Пилипенко, шедший в хвосте на своей подводе, собрал их потом целый мешок и сдал в бригаду, и через сутки за ним приехали из штаба армии и увезли мешок и его самого на полдня.

Он вернулся довольный.

На семнадцатом километре навстречу вышла колонна.

Она вышла из-за поворота, метрах в четырёхстах, — грузовые машины, повозки, пехота на них и рядом, — и вышла, судя по всему, не зная, что впереди русские, потому что шла в походном порядке, без охранения.

Родин дал команду на открытие огня и через сорок секунд её отменил.

Он отменил её, потому что колонна встала и с головной машины замахали белым.

Это была первая за три года его войны сдача, которую он видел своими глазами.

Он потом полгода не мог решить, что почувствовал в ту минуту.

Он помнил только последовательность: сначала сработала мысль, что это может быть уловка, и он приказал ротам не подходить и держать колонну под прицелом; потом — что надо кого-то послать; потом — что послать некого, потому что никто не знает языка.

Послали Пилипенко, который к тому времени три дня как выучил польский и решил, что немецкий примерно то же самое.

Он справился.

Сдалось сто с чем-то человек, из них восемнадцать раненых. Оружие сложили в кювет по его команде, и он потом объяснял, что команду дал жестом, а жест этот подсмотрел в кино.

Пленных Родин оставил у дороги, выделив двоих из хозвзвода и передав по радио на бригаду.

Он пошёл дальше, потому что до переправы оставалось пять километров, а времени — час двадцать.

Переправу взяли в шестнадцать десять.

Мост через Добысну был деревянный, на сваях, длиной сорок метров, и он был цел, и это было тем везением, за которое потом расплачиваются.

Немецкая команда подрывников работала на нём, когда подошли машины.

Их было четверо. Они успели протянуть шнур и не успели ничего больше, потому что первая машина вышла из-за поворота в двухстах метрах и открыла огонь пулемётом.

Заряды сняли сапёры, шедшие с батальоном на броне.

Родин прошёл по мосту пешком, посмотрел на подвешенные под настилом ящики, посчитал их — восемь — и понял, что если бы они опоздали на четыре минуты, то дивизия встала бы здесь до утра.

Четыре минуты.

Он стоял на мосту и думал о том, что за войну у него набралось уже пять или шесть таких расчётов, и что во всех них разница между тем и этим составляет минуты, и что посчитать это заранее нельзя никогда.

Он посадил на мост охрану и доложил.

На мосту батальон простоял три часа, дожидаясь пехоту.

Родин за эти три часа сделал две вещи.

Первое: осмотрел плацдарм за рекой и назначил позиции на случай, если немец попробует вернуться.

Он не попробовал.

Второе: он в первый раз за сутки поел и в первый раз за сутки заснул — на двадцать минут, сидя в башне, и проснулся оттого, что подошла пехота и стало шумно.

Пехота была та самая, что утром шла по болоту.

Родин смотрел, как они подходят, и первое, что отметил, — они были мокрые до пояса и шли уже двенадцать часов.

Из тысячи ста человек до места вышло восемьсот с чем-то.

Он нашёл их командира — майора лет тридцати. Они поговорили минут десять, и Родин потом считал этот разговор одним из тех, ради которых стоило воевать.

Майор рассказал ему, как это было.

Двенадцать километров болота ночью. Вешки, поставленные накануне разведчиками. Жерди в руках. Разобранные миномёты на плечах, по частям, и боеприпасы в вещмешках, и на четверых один вещмешок с сухарями.

Идти надо было не останавливаясь: остановился — уходишь.

Триста человек до места не дошли.

— Утонули?

— Не все, — сказал майор. — Кто провалился и вытащили — тот назад пошёл, потому что мокрый насквозь и оружие в тине. Кто отстал — тот отстал. Ночью в болоте отстать — это всё.

Он помолчал.

— Двенадцать я потерял точно, — сказал он. — Их вытащить не смогли.