Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 9 из 26
А на болоте, где идти было нельзя, стрелковый полк в болотоступах к десяти утра прошёл четыре километра и вышел немцу в тыл.
Это была та самая местность, которую немец считал непроходимой и против которой держал охранение.
В двенадцать сорок оттуда доложили, что перерезана дорога.
В час пятнадцать немец начал отходить с главного направления, потому что оставаться там значило остаться в мешке.
Вот тогда пошли по дороге, и вот тогда вызвали Родина.
Приказ пришёл в час пятьдесят.
Батальону надлежало войти в прорыв по маршруту номер один, выйти к реке Добысна и захватить переправу.
До переправы было двадцать два километра.
Родин повторил приказ, сложил карту и в первый раз за войну испытал то, чего до сих пор не испытывал.
Он вёл батальон не в бой.
Он вёл его в дыру, проделанную кем-то другим, и вся его задача состояла в том, чтобы пройти эту дыру быстрее, чем немец успеет её заткнуть.
Такого у него не было ни разу.
За три года он ходил в атаку, оборонялся, контратаковал, стоял в засаде, прикрывал, отходил. Он ни разу не входил в прорыв.
Он сказал командирам рот три вещи, и сказал их за две минуты.
Первое: идём колонной, не разворачиваемся, дистанция сто.
Второе: заслоны не давить. Обходить взводом, остальные не останавливаются.
Третье: если у кого-то встала машина — она остаётся на месте с экипажем, а колонна идёт дальше. Ремонтники подойдут.
— А если её накроют? — спросил командир второй роты.
— Значит, накроют, — ответил Родин. — Мы не можем встать всем батальоном ради одной. Если мы встанем — нас накроют всех.
Он сказал это и потом весь день чувствовал, что сказал правильно и что говорить такое вслух ему не понравилось.
***
Вышли в четырнадцать десять.
Первые восемь километров прошли за сорок минут.
Дорога была разбита артподготовкой и забита тем, что на ней осталось, и это оказалось главным препятствием.
Она была завалена.
Сгоревшие повозки. Битые лошади — их было много, и они лежали в упряжи, и объезжать приходилось по обочине. Брошенные орудия, развёрнутые в сторону, откуда никто уже не шёл. Воронки в шахматном порядке, каждая метра три в поперечнике.
Двигались по краю поля и трижды останавливались, пока сапёры растаскивали.
Ковальчук вёл машину и на четвёртом километре сказал в ТПУ единственную за этот час фразу:
— Товарищ майор. Тут же всё вспахано.
Родин посмотрел через прибор.
Поле по обе стороны дороги было перепахано артиллерией на всю видимую глубину, и на нём не осталось ни травы, ни всходов, ни межи: сплошная развороченная земля с воронками внахлёст.
Он не ответил.
***
Первое препятствие встретили на пятом километре.
Это было противотанковое орудие, оставленное в заслоне у поворота, и оно успело сделать три выстрела, из которых один попал.
Головная машина второй роты встала с разбитым ленивцем.
Родин потратил на этот заслон девятнадцать минут и потратил их по схеме, отработанной за два месяца в лесу: одна машина обозначает, взвод обходит справа по опушке, самоходка работает с места.
Самоходки в тот день не было, и обошлись без неё.
Расчёт снялся и ушёл, бросив орудие с открытым замком.
Родин, проходя мимо, посмотрел на него и отметил про себя две вещи.
Первая: замок унесли, значит, уходили не в панике.
Вторая: у станины лежало восемнадцать нерасстрелянных снарядов, значит, уходили не потому, что кончились.
Значит, у них был приказ на отход и они его выполнили.
Это означало, что впереди будет второй такой же заслон, и третий, и что каждый из них будет стоить двадцать минут.
Он передал это по батальону одной фразой и повторил её дважды.
За двадцать два километра таких заслонов было четыре.
На девятом километре начался немецкий тыл.
Родин узнал его сразу, потому что за три года ни разу в нём не был.
Это была другая земля.
Здесь стояли целые деревни с целыми крышами. Здесь были указатели на перекрёстках — аккуратные, деревянные, со стрелками и готическими буквами, вкопанные основательно, с подсыпкой у столба.
Здесь у дороги лежали штабеля.
Шпалы, ящики, бочки, брёвна — всё сложено под нитку, ровными рядами, с прокладками между ними, и по этой укладке было видно, что тот, кто складывал, рассчитывал пользоваться этим долго.
Родин смотрел на эти штабеля из люка и думал, что человек, который так складывает, не собирается уходить.
А он уже ушёл.
И здесь никого не было.
***
Немецкие тылы уходили быстрее, чем шёл батальон, и то, что не успевало, бросалось на месте, и с четырнадцатого километра эта брошенность пошла сплошняком.
Машины с работающими двигателями. Кухня, из которой ещё шёл пар, — Родин остановился возле неё на минуту и увидел, что котёл полон и что рядом лежит черпак.
Штабной автобус с распахнутыми дверями и с рассыпанными по земле бумагами.
Бумаги эти по всей дороге на протяжении километра, и их несло ветром, и они цеплялись за кусты.
Пилипенко, шедший в хвосте на своей подводе, собрал их потом целый мешок и сдал в бригаду, и через сутки за ним приехали из штаба армии и увезли мешок и его самого на полдня.
Он вернулся довольный.
На семнадцатом километре навстречу вышла колонна.
Она вышла из-за поворота, метрах в четырёхстах, — грузовые машины, повозки, пехота на них и рядом, — и вышла, судя по всему, не зная, что впереди русские, потому что шла в походном порядке, без охранения.
Родин дал команду на открытие огня и через сорок секунд её отменил.
Он отменил её, потому что колонна встала и с головной машины замахали белым.
Это была первая за три года его войны сдача, которую он видел своими глазами.
Он потом полгода не мог решить, что почувствовал в ту минуту.
Он помнил только последовательность: сначала сработала мысль, что это может быть уловка, и он приказал ротам не подходить и держать колонну под прицелом; потом — что надо кого-то послать; потом — что послать некого, потому что никто не знает языка.
Послали Пилипенко, который к тому времени три дня как выучил польский и решил, что немецкий примерно то же самое.
Он справился.
Сдалось сто с чем-то человек, из них восемнадцать раненых. Оружие сложили в кювет по его команде, и он потом объяснял, что команду дал жестом, а жест этот подсмотрел в кино.
Пленных Родин оставил у дороги, выделив двоих из хозвзвода и передав по радио на бригаду.
Он пошёл дальше, потому что до переправы оставалось пять километров, а времени — час двадцать.
Переправу взяли в шестнадцать десять.
Мост через Добысну был деревянный, на сваях, длиной сорок метров, и он был цел, и это было тем везением, за которое потом расплачиваются.
Немецкая команда подрывников работала на нём, когда подошли машины.
Их было четверо. Они успели протянуть шнур и не успели ничего больше, потому что первая машина вышла из-за поворота в двухстах метрах и открыла огонь пулемётом.
Заряды сняли сапёры, шедшие с батальоном на броне.
Родин прошёл по мосту пешком, посмотрел на подвешенные под настилом ящики, посчитал их — восемь — и понял, что если бы они опоздали на четыре минуты, то дивизия встала бы здесь до утра.
Четыре минуты.
Он стоял на мосту и думал о том, что за войну у него набралось уже пять или шесть таких расчётов, и что во всех них разница между тем и этим составляет минуты, и что посчитать это заранее нельзя никогда.
Он посадил на мост охрану и доложил.
На мосту батальон простоял три часа, дожидаясь пехоту.
Родин за эти три часа сделал две вещи.
Первое: осмотрел плацдарм за рекой и назначил позиции на случай, если немец попробует вернуться.
Он не попробовал.
Второе: он в первый раз за сутки поел и в первый раз за сутки заснул — на двадцать минут, сидя в башне, и проснулся оттого, что подошла пехота и стало шумно.
Пехота была та самая, что утром шла по болоту.
Родин смотрел, как они подходят, и первое, что отметил, — они были мокрые до пояса и шли уже двенадцать часов.
Из тысячи ста человек до места вышло восемьсот с чем-то.
Он нашёл их командира — майора лет тридцати. Они поговорили минут десять, и Родин потом считал этот разговор одним из тех, ради которых стоило воевать.
Майор рассказал ему, как это было.
Двенадцать километров болота ночью. Вешки, поставленные накануне разведчиками. Жерди в руках. Разобранные миномёты на плечах, по частям, и боеприпасы в вещмешках, и на четверых один вещмешок с сухарями.
Идти надо было не останавливаясь: остановился — уходишь.
Триста человек до места не дошли.
— Утонули?
— Не все, — сказал майор. — Кто провалился и вытащили — тот назад пошёл, потому что мокрый насквозь и оружие в тине. Кто отстал — тот отстал. Ночью в болоте отстать — это всё.
Он помолчал.
— Двенадцать я потерял точно, — сказал он. — Их вытащить не смогли.