Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 7 из 26

Командир полка, майор одного с Родиным возраста, объяснял охотно.

Снаряд весит двадцать пять килограммов. Бронебойный. Скорострельность — два-три выстрела в минуту, потому что заряжание раздельное и потому что двадцать пять килограммов в тесноте.

Бьёт с полутора тысяч всё, что ездит.

— Всё? — переспросил Родин.

— Всё, — ответил майор. — Мы в апреле стреляли на полигоне. Там от него не пробитие, там его переламывает.

Родин посмотрел на восемь машин, стоящих под сетями.

Он думал о поле под Понырями, где в июле сорок третьего стояли четыре немецкие громадины, разутые на минах, и по ним не спеша, пристрелявшись, работала наша артиллерия, потому что взять их иначе было нечем. Он думал о Гаврилове, которого сожгли в борт с трёхсот метров, когда он выходил на прямую наводку.

Через год после Понырей у него в соседнем лесу стояло восемь штук, которые берут это с полутора тысяч.

Он поблагодарил майора, попрощался и всю дорогу обратно молчал.

***

Учёбу в лесу продолжали, но по-другому: стрелять было нельзя, шуметь нельзя, выходить на местность нельзя.

Оставалась работа на макетах и разговор.

Родин ввёл то, чего раньше не делал: разбор чужих боёв.

Он брал случай — свой или услышанный, — излагал обстановку и заставлял командиров машин по очереди принимать решение. Потом рассказывал, как было на самом деле и чем кончилось.

Он рассказал им про просеку в Брянских лесах, где вторая машина пошла на помощь первой и обе сгорели.

Он рассказал про отметку двести три, где сам назвал вслух пятьсот пятьдесят вместо восьмисот пятидесяти, и рассказал это подробно, не сглаживая, потому что понял ещё в сорок третьем: рассказ командира о собственной ошибке стоит десяти рассказов об удаче.

Он рассказал про интервал на днепровском льду и про восемь минут.

После этого разговора к нему подошёл командир второй роты, лейтенант из мартовского пополнения, окончивший училище в феврале.

— Товарищ майор. Разрешите вопрос не по существу.

— Разрешаю.

— А зачем вы про это рассказываете? — он замялся. — Вам же не обязательно.

Родин подумал, как ответить.

— Затем, что вы через месяц сделаете то же самое, — ответил он. — Вы сократите какой-нибудь интервал, потому что не будет хватать восьми минут. И вот в эту секунду вы, может быть, вспомните, что я вам это рассказывал, и спросите у того, у кого подсчеты сделаны профессионально.

— А если не вспомню?

— Тогда не вспомните, — пожал плечами Родин. — Я тоже не всегда вспоминаю.

***

Хуже всего в июне была почта.

Её не было с двадцатого мая. Приказ о прекращении переписки действовал полностью: письма не уходили и не приходили, и в батальоне за месяц накопилось два мешка написанного и ни одной строчки полученного.

Люди переносили это по-разному.

Молодые не заметили. Они писали по два письма в месяц и то от скуки.

Сёмин переносил тяжело, потому что писал теперь сам и потому что написанное лежало и лежало, и он раза три спрашивал у Пилипенко, не отправили ли, но Пилипенко каждый раз отвечал одно и то же.

Антипов переносил хуже всех, и об этом никто не догадывался, кроме Родина.

Он писал жене по средам с сорок второго года, и за это время у него набралось, по его собственному счёту, сто пятнадцать сред. За июнь их выпало пять.

Он написал все пять.

Он писал их в те же дни, в то же время, лёжа на животе на брезенте и складывал в планшет, потому что отдать было некуда.

Родин увидел эту стопку случайно, в середине июня, когда Антипов при нём доставал карту.

— Копишь?

— Коплю, — ответил Антипов. — Пишу и складываю. Она их всё равно получит, только сразу.

Он подумал.

— Плохо, что сразу. Она их прочитает за час, а я их месяц писал.

Он сложил планшет и добавил уже другим тоном, которого Родин у него не слышал:

— И плохо, что она в это время ничего не получает. Она же считает. Она у меня, товарищ майор, тоже считать умеет.

Ковальчук про почту не сказал ни слова.

Его ответ из Чрезвычайной комиссии пришёл в апреле, и второго он не ждал раньше осени, и потому месяц молчания ничего для него не менял.

Но Родин заметил другое.

С конца мая Ковальчук стал работать больше обычного, а обычным у него была работа без выходных. Он лез в чужие моторные отделения, перебирал то, что не требовало переборки, дважды за июнь снимал и промывал систему смазки на машинах, у которых с ней ничего не было.

Родин наблюдал за этим неделю и потом вызвал его.

— Ты чего в машины лезешь?

Ковальчук вытер руки.

— А куда мне лезть, товарищ майор?

Он сказал это спокойно, без вызова и без жалобы, и Родин понял и больше не спрашивал.

Он только приказал ему спать шесть часов, и Ковальчук опять выполнил приказ не полностью.

***

Инженерная подготовка шла всю вторую половину июня.

Родин участвовал в ней как командир батальона, то есть подписывал заявки и выделял людей, а смотрел на неё как инженер, и смотреть было на что.

Впереди, перед фронтом армии, лежала пойма реки Друть и болота, которые немец считал непроходимыми. Он считал так не по глупости: они были непроходимы. Он держал против них минимум сил и вывел всё на дороги.

Дивизии готовились идти именно по ним.

Сапёры за июнь сделали в этой пойме то, что Родин потом описывал одним предложением: они построили дорогу, которой не было и которую нельзя было увидеть.

Гати вязали заранее, звеньями по шесть метров, в лесу, за передним краем, и складывали штабелями под сетями. Настилать их предстояло в ночь перед атакой и в первые часы атаки, сразу за пехотой, готовыми звеньями, без пилки и рубки на месте.

Стрелковым частям выдали болотоступы — плетёные рамы на ноги, вроде коротких лыж, — и учили ходить в них по трясине с полной выкладкой.

Для орудий сделали волокуши.

Для пулемётов — плоты на камерах.

Родин ходил смотреть учения стрелкового полка на болоте девятнадцатого июня и просидел там три часа.

Он смотрел, как двести человек в болотоступах идут гуськом по трясине, неся на себе разобранные миномёты, и как за ними идёт расчёт, волокущий сорокапятку на волокуше, и как на ней два человека спереди тянут, а два сзади придерживают, чтобы не ушла вбок.

Он смотрел на это и думал о своих двенадцати машинах.

Его батальон по этой пойме не пойдёт. Его батальон пойдёт по единственной дороге, когда пехота возьмёт для него плацдарм, и войдёт в прорыв, когда он будет сделан.

За три года он привык считать танк главным на поле боя и три года видел, как это не подтверждается: под Понырями главным была земля, в Брянских лесах — засеки, в Полесье — корка на болоте, здесь — плетёные рамы на ногах у пехоты.

Он подумал, что за всю войну ни разу не воевал так, как воюют в кино.

Двадцатого июня в батальон привезли новые карты, и по ним стало понятно, куда идти.

Их выдали под расписку, за сутки до срока, и Родин, вскрыв пакет, разложил листы на столе и минут двадцать не говорил ничего.

Карта состояла из трех склеек.

Первая — участок прорыва, знакомый до последней канавы.

Вторая — двадцать пять километров в глубину, до Бобруйска, тоже понятная. Он знал этот район по разведсводкам с апреля.

Третья была лишняя.

Она уходила на запад далеко за Бобруйск, на сто с лишним километров, и на ней стояли города, до которых от их леса было столько, сколько батальон прошёл за весь сорок третий год.

Карты на глубину выдают не под задачу, а под замысел.

Родин сложил третью склейку и убрал в планшет отдельно, и в этот вечер, впервые за месяц, ему трудно было заснуть.

Он лежал и думал не о Бобруйске.

Он думал о том, что человек, составлявший ему пакет, положил туда лист, который понадобится не через неделю. И что это делается только в одном случае: когда наверху считают, что дойдут.

***

Двадцать первого июня, вечером, в батальон приехал Замятин.

Родин не видел его с декабря и, увидев, отметил, что тот в звании подполковника и что за полгода постарел ещё больше.

Разговор был служебный и короткий.

Замятин проверял, как выполняется приказ о сохранении тайны, и проверял конкретные вещи: где хранятся опечатанные радиостанции, кто имеет доступ к карте, куда сложены неотправленные письма и опечатан ли мешок.

Мешок был опечатан. Карта хранилась у Родина, и он показал где.

— Хорошо, — резюмировал Замятин.

Он собрался уходить и у двери задержался.

— Вы понимаете, что здесь готовится?

— Понимаю, — ответил Родин.

— Что именно вы понимаете?

Родин подумал, стоит ли отвечать честно, и решил, что стоит.

— Я насчитал на двенадцати километрах шесть районов сосредоточения, — произнес он. — В соседнем лесу стоит тяжёлый самоходный полк на новых шасси. Артиллеристы возят боеприпас двадцать вторые сутки под сорок восемь минут работы. Пехоту учат ходить в болотоступах.

— И?

— И это не наступление на Бобруйск, товарищ подполковник. Под Бобруйск столько не возят.

Замятин посмотрел на него несколько секунд.

— Вы это кому-нибудь говорили?

— Нет.

— И не говорите, — сказал Замятин. — Не потому, что вы ошиблись, — добавил он, а затем козырнул и вышел.

***

Двадцать второго июня началась разведка боем.