Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 7 из 26
Командир полка, майор одного с Родиным возраста, объяснял охотно.
Снаряд весит двадцать пять килограммов. Бронебойный. Скорострельность — два-три выстрела в минуту, потому что заряжание раздельное и потому что двадцать пять килограммов в тесноте.
Бьёт с полутора тысяч всё, что ездит.
— Всё? — переспросил Родин.
— Всё, — ответил майор. — Мы в апреле стреляли на полигоне. Там от него не пробитие, там его переламывает.
Родин посмотрел на восемь машин, стоящих под сетями.
Он думал о поле под Понырями, где в июле сорок третьего стояли четыре немецкие громадины, разутые на минах, и по ним не спеша, пристрелявшись, работала наша артиллерия, потому что взять их иначе было нечем. Он думал о Гаврилове, которого сожгли в борт с трёхсот метров, когда он выходил на прямую наводку.
Через год после Понырей у него в соседнем лесу стояло восемь штук, которые берут это с полутора тысяч.
Он поблагодарил майора, попрощался и всю дорогу обратно молчал.
***
Учёбу в лесу продолжали, но по-другому: стрелять было нельзя, шуметь нельзя, выходить на местность нельзя.
Оставалась работа на макетах и разговор.
Родин ввёл то, чего раньше не делал: разбор чужих боёв.
Он брал случай — свой или услышанный, — излагал обстановку и заставлял командиров машин по очереди принимать решение. Потом рассказывал, как было на самом деле и чем кончилось.
Он рассказал им про просеку в Брянских лесах, где вторая машина пошла на помощь первой и обе сгорели.
Он рассказал про отметку двести три, где сам назвал вслух пятьсот пятьдесят вместо восьмисот пятидесяти, и рассказал это подробно, не сглаживая, потому что понял ещё в сорок третьем: рассказ командира о собственной ошибке стоит десяти рассказов об удаче.
Он рассказал про интервал на днепровском льду и про восемь минут.
После этого разговора к нему подошёл командир второй роты, лейтенант из мартовского пополнения, окончивший училище в феврале.
— Товарищ майор. Разрешите вопрос не по существу.
— Разрешаю.
— А зачем вы про это рассказываете? — он замялся. — Вам же не обязательно.
Родин подумал, как ответить.
— Затем, что вы через месяц сделаете то же самое, — ответил он. — Вы сократите какой-нибудь интервал, потому что не будет хватать восьми минут. И вот в эту секунду вы, может быть, вспомните, что я вам это рассказывал, и спросите у того, у кого подсчеты сделаны профессионально.
— А если не вспомню?
— Тогда не вспомните, — пожал плечами Родин. — Я тоже не всегда вспоминаю.
***
Хуже всего в июне была почта.
Её не было с двадцатого мая. Приказ о прекращении переписки действовал полностью: письма не уходили и не приходили, и в батальоне за месяц накопилось два мешка написанного и ни одной строчки полученного.
Люди переносили это по-разному.
Молодые не заметили. Они писали по два письма в месяц и то от скуки.
Сёмин переносил тяжело, потому что писал теперь сам и потому что написанное лежало и лежало, и он раза три спрашивал у Пилипенко, не отправили ли, но Пилипенко каждый раз отвечал одно и то же.
Антипов переносил хуже всех, и об этом никто не догадывался, кроме Родина.
Он писал жене по средам с сорок второго года, и за это время у него набралось, по его собственному счёту, сто пятнадцать сред. За июнь их выпало пять.
Он написал все пять.
Он писал их в те же дни, в то же время, лёжа на животе на брезенте и складывал в планшет, потому что отдать было некуда.
Родин увидел эту стопку случайно, в середине июня, когда Антипов при нём доставал карту.
— Копишь?
— Коплю, — ответил Антипов. — Пишу и складываю. Она их всё равно получит, только сразу.
Он подумал.
— Плохо, что сразу. Она их прочитает за час, а я их месяц писал.
Он сложил планшет и добавил уже другим тоном, которого Родин у него не слышал:
— И плохо, что она в это время ничего не получает. Она же считает. Она у меня, товарищ майор, тоже считать умеет.
Ковальчук про почту не сказал ни слова.
Его ответ из Чрезвычайной комиссии пришёл в апреле, и второго он не ждал раньше осени, и потому месяц молчания ничего для него не менял.
Но Родин заметил другое.
С конца мая Ковальчук стал работать больше обычного, а обычным у него была работа без выходных. Он лез в чужие моторные отделения, перебирал то, что не требовало переборки, дважды за июнь снимал и промывал систему смазки на машинах, у которых с ней ничего не было.
Родин наблюдал за этим неделю и потом вызвал его.
— Ты чего в машины лезешь?
Ковальчук вытер руки.
— А куда мне лезть, товарищ майор?
Он сказал это спокойно, без вызова и без жалобы, и Родин понял и больше не спрашивал.
Он только приказал ему спать шесть часов, и Ковальчук опять выполнил приказ не полностью.
***
Инженерная подготовка шла всю вторую половину июня.
Родин участвовал в ней как командир батальона, то есть подписывал заявки и выделял людей, а смотрел на неё как инженер, и смотреть было на что.
Впереди, перед фронтом армии, лежала пойма реки Друть и болота, которые немец считал непроходимыми. Он считал так не по глупости: они были непроходимы. Он держал против них минимум сил и вывел всё на дороги.
Дивизии готовились идти именно по ним.
Сапёры за июнь сделали в этой пойме то, что Родин потом описывал одним предложением: они построили дорогу, которой не было и которую нельзя было увидеть.
Гати вязали заранее, звеньями по шесть метров, в лесу, за передним краем, и складывали штабелями под сетями. Настилать их предстояло в ночь перед атакой и в первые часы атаки, сразу за пехотой, готовыми звеньями, без пилки и рубки на месте.
Стрелковым частям выдали болотоступы — плетёные рамы на ноги, вроде коротких лыж, — и учили ходить в них по трясине с полной выкладкой.
Для орудий сделали волокуши.
Для пулемётов — плоты на камерах.
Родин ходил смотреть учения стрелкового полка на болоте девятнадцатого июня и просидел там три часа.
Он смотрел, как двести человек в болотоступах идут гуськом по трясине, неся на себе разобранные миномёты, и как за ними идёт расчёт, волокущий сорокапятку на волокуше, и как на ней два человека спереди тянут, а два сзади придерживают, чтобы не ушла вбок.
Он смотрел на это и думал о своих двенадцати машинах.
Его батальон по этой пойме не пойдёт. Его батальон пойдёт по единственной дороге, когда пехота возьмёт для него плацдарм, и войдёт в прорыв, когда он будет сделан.
За три года он привык считать танк главным на поле боя и три года видел, как это не подтверждается: под Понырями главным была земля, в Брянских лесах — засеки, в Полесье — корка на болоте, здесь — плетёные рамы на ногах у пехоты.
Он подумал, что за всю войну ни разу не воевал так, как воюют в кино.
Двадцатого июня в батальон привезли новые карты, и по ним стало понятно, куда идти.
Их выдали под расписку, за сутки до срока, и Родин, вскрыв пакет, разложил листы на столе и минут двадцать не говорил ничего.
Карта состояла из трех склеек.
Первая — участок прорыва, знакомый до последней канавы.
Вторая — двадцать пять километров в глубину, до Бобруйска, тоже понятная. Он знал этот район по разведсводкам с апреля.
Третья была лишняя.
Она уходила на запад далеко за Бобруйск, на сто с лишним километров, и на ней стояли города, до которых от их леса было столько, сколько батальон прошёл за весь сорок третий год.
Карты на глубину выдают не под задачу, а под замысел.
Родин сложил третью склейку и убрал в планшет отдельно, и в этот вечер, впервые за месяц, ему трудно было заснуть.
Он лежал и думал не о Бобруйске.
Он думал о том, что человек, составлявший ему пакет, положил туда лист, который понадобится не через неделю. И что это делается только в одном случае: когда наверху считают, что дойдут.
***
Двадцать первого июня, вечером, в батальон приехал Замятин.
Родин не видел его с декабря и, увидев, отметил, что тот в звании подполковника и что за полгода постарел ещё больше.
Разговор был служебный и короткий.
Замятин проверял, как выполняется приказ о сохранении тайны, и проверял конкретные вещи: где хранятся опечатанные радиостанции, кто имеет доступ к карте, куда сложены неотправленные письма и опечатан ли мешок.
Мешок был опечатан. Карта хранилась у Родина, и он показал где.
— Хорошо, — резюмировал Замятин.
Он собрался уходить и у двери задержался.
— Вы понимаете, что здесь готовится?
— Понимаю, — ответил Родин.
— Что именно вы понимаете?
Родин подумал, стоит ли отвечать честно, и решил, что стоит.
— Я насчитал на двенадцати километрах шесть районов сосредоточения, — произнес он. — В соседнем лесу стоит тяжёлый самоходный полк на новых шасси. Артиллеристы возят боеприпас двадцать вторые сутки под сорок восемь минут работы. Пехоту учат ходить в болотоступах.
— И?
— И это не наступление на Бобруйск, товарищ подполковник. Под Бобруйск столько не возят.
Замятин посмотрел на него несколько секунд.
— Вы это кому-нибудь говорили?
— Нет.
— И не говорите, — сказал Замятин. — Не потому, что вы ошиблись, — добавил он, а затем козырнул и вышел.
***
Двадцать второго июня началась разведка боем.