Задачи не было. Была готовность, а под готовность полагались донесения о ней, и он писал их через день, и в них не менялось ничего, кроме даты.
На третий день он придумал себе занятие.
Он взял карту своего участка — не ту двухкилометровку, что выдали, а склеенную из трёх листов и стал наносить на неё всё, что успевал узнать: где стоят соседи, где артиллерия, где склады, где выходы на дороги, где вырыты укрытия для раненых.
К концу второй недели у него получилась карта, какой не было ни у кого в бригаде.
Он показал её начальнику штаба бригады, и тот полчаса над ней сидел, а потом попросил снять копию.
— Вам это зачем? — спросил он.
— Затем, что когда мы пойдём, у меня в тылу все это останется, — ответил Родин. — И если у меня встанет машина, я должен знать, куда её тащить и где летучка, а не спрашивать по радио.
Копию сняли. Через две недели такие карты вели во всех трёх батальонах бригады.
***
Артиллерию везли ночами и везли неделю.
Родин ходил смотреть на это дважды, оба раза без всякой служебной надобности, и оба раза стоял в темноте у обочины по часу.
Шли гаубицы на конной тяге, по шесть лошадей на орудие. Шли тракторы с орудиями большой мощности, которых он вблизи не видел никогда: стволы у них были такие, что шли отдельно, на своих повозках. Шли машины с боеприпасами, и они шли гуще всего, и это было самое красноречивое, потому что снаряды возят по числу выстрелов, а число выстрелов рассчитывают заранее.
Он попробовал прикинуть, сколько снарядов проходит мимо него за час.
Через час он сбился и бросил.
Второго июня в район прибыл артиллерийский полк и встал в километре от них, и с этого дня Родин каждое утро видел, как артиллеристы работают.
Они не стреляли. Они привязывались.
Двое суток они выносили и закрепляли точки, промеряли базисы, ставили вехи, и офицеры их ходили по лесу с планшетами и переругивались из-за метров. На третьи сутки они начали рыть, и рыли ещё четверо суток, и отрыли целое сооружение: основные, запасные, ниши для снарядов, ходы, укрытия для расчётов.
На восьмые сутки они всё это замаскировали и стали ждать.
Командир полка, подполковник с седой головой и с абсолютно спокойным лицом, зашёл к Родину в конце первой недели знакомиться, потому что их позиции стояли рядом.
Они выпили по кружке чая, и артиллерист сказал одну вещь, которую Родин записал.
— У меня, майор, на первый день расписано сорок восемь минут работы, — сказал он. — И под эти сорок восемь минут я вожу боеприпас двадцать вторые сутки.
***
Восемь машин Родин увидел снова девятого июня.
Они стояли в соседнем районе, в трёх километрах, и он поехал туда специально, договорившись накануне через штаб бригады.
Тяжёлый самоходно-артиллерийский полк.
Машины были на шасси нового тяжёлого танка, о котором Родин слышал с зимы и которого до сих пор не видел: длинные, приземистые, с широкой гусеницей и с рубкой, посаженной низко. Ствол был длинный, с массивным дульным тормозом.
Сто двадцать два миллиметра.
Родин обошёл одну кругом и постоял у среза, как стоял в мае у восьмидесятипятой, и разница между ними была видна невооружённым глазом. Там был калибр танковый, а здесь уже нет.
Командир полка, майор одного с Родиным возраста, объяснял охотно.
Снаряд весит двадцать пять килограммов. Бронебойный. Скорострельность — два-три выстрела в минуту, потому что заряжание раздельное и потому что двадцать пять килограммов в тесноте.
Бьёт с полутора тысяч всё, что ездит.
— Всё? — переспросил Родин.
— Всё, — ответил майор. — Мы в апреле стреляли на полигоне. Там от него не пробитие, там его переламывает.
Родин посмотрел на восемь машин, стоящих под сетями.
Он думал о поле под Понырями, где в июле сорок третьего стояли четыре немецкие громадины, разутые на минах, и по ним не спеша, пристрелявшись, работала наша артиллерия, потому что взять их иначе было нечем. Он думал о Гаврилове, которого сожгли в борт с трёхсот метров, когда он выходил на прямую наводку.
Через год после Понырей у него в соседнем лесу стояло восемь штук, которые берут это с полутора тысяч.
Он поблагодарил майора, попрощался и всю дорогу обратно молчал.
***
Учёбу в лесу продолжали, но по-другому: стрелять было нельзя, шуметь нельзя, выходить на местность нельзя.
Оставалась работа на макетах и разговор.
Родин ввёл то, чего раньше не делал: разбор чужих боёв.
Он брал случай — свой или услышанный, — излагал обстановку и заставлял командиров машин по очереди принимать решение. Потом рассказывал, как было на самом деле и чем кончилось.
Он рассказал им про просеку в Брянских лесах, где вторая машина пошла на помощь первой и обе сгорели.
Он рассказал про отметку двести три, где сам назвал вслух пятьсот пятьдесят вместо восьмисот пятидесяти, и рассказал это подробно, не сглаживая, потому что понял ещё в сорок третьем: рассказ командира о собственной ошибке стоит десяти рассказов об удаче.
Он рассказал про интервал на днепровском льду и про восемь минут.
После этого разговора к нему подошёл командир второй роты, лейтенант из мартовского пополнения, окончивший училище в феврале.
— Товарищ майор. Разрешите вопрос не по существу.
— Разрешаю.
— А зачем вы про это рассказываете? — он замялся. — Вам же не обязательно.
Родин подумал, как ответить.
— Затем, что вы через месяц сделаете то же самое, — ответил он. — Вы сократите какой-нибудь интервал, потому что не будет хватать восьми минут. И вот в эту секунду вы, может быть, вспомните, что я вам это рассказывал, и спросите у того, у кого подсчеты сделаны профессионально.
— А если не вспомню?
— Тогда не вспомните, — пожал плечами Родин. — Я тоже не всегда вспоминаю.
***
Хуже всего в июне была почта.
Её не было с двадцатого мая. Приказ о прекращении переписки действовал полностью: письма не уходили и не приходили, и в батальоне за месяц накопилось два мешка написанного и ни одной строчки полученного.
Люди переносили это по-разному.
Молодые не заметили. Они писали по два письма в месяц и то от скуки.
Сёмин переносил тяжело, потому что писал теперь сам и потому что написанное лежало и лежало, и он раза три спрашивал у Пилипенко, не отправили ли, но Пилипенко каждый раз отвечал одно и то же.
Антипов переносил хуже всех, и об этом никто не догадывался, кроме Родина.
Он писал жене по средам с сорок второго года, и за это время у него набралось, по его собственному счёту, сто пятнадцать сред. За июнь их выпало пять.
Он написал все пять.
Он писал их в те же дни, в то же время, лёжа на животе на брезенте и складывал в планшет, потому что отдать было некуда.
Родин увидел эту стопку случайно, в середине июня, когда Антипов при нём доставал карту.
— Копишь?
— Коплю, — ответил Антипов. — Пишу и складываю. Она их всё равно получит, только сразу.
Он подумал.
— Плохо, что сразу. Она их прочитает за час, а я их месяц писал.
Он сложил планшет и добавил уже другим тоном, которого Родин у него не слышал:
— И плохо, что она в это время ничего не получает. Она же считает. Она у меня, товарищ майор, тоже считать умеет.
Ковальчук про почту не сказал ни слова.
Его ответ из Чрезвычайной комиссии пришёл в апреле, и второго он не ждал раньше осени, и потому месяц молчания ничего для него не менял.
Но Родин заметил другое.
С конца мая Ковальчук стал работать больше обычного, а обычным у него была работа без выходных. Он лез в чужие моторные отделения, перебирал то, что не требовало переборки, дважды за июнь снимал и промывал систему смазки на машинах, у которых с ней ничего не было.
Родин наблюдал за этим неделю и потом вызвал его.
— Ты чего в машины лезешь?
Ковальчук вытер руки.
— А куда мне лезть, товарищ майор?
Он сказал это спокойно, без вызова и без жалобы, и Родин понял и больше не спрашивал.
Он только приказал ему спать шесть часов, и Ковальчук опять выполнил приказ не полностью.
***
Инженерная подготовка шла всю вторую половину июня.
Родин участвовал в ней как командир батальона, то есть подписывал заявки и выделял людей, а смотрел на неё как инженер, и смотреть было на что.
Впереди, перед фронтом армии, лежала пойма реки Друть и болота, которые немец считал непроходимыми. Он считал так не по глупости: они были непроходимы. Он держал против них минимум сил и вывел всё на дороги.
Дивизии готовились идти именно по ним.
Сапёры за июнь сделали в этой пойме то, что Родин потом описывал одним предложением: они построили дорогу, которой не было и которую нельзя было увидеть.
Гати вязали заранее, звеньями по шесть метров, в лесу, за передним краем, и складывали штабелями под сетями. Настилать их предстояло в ночь перед атакой и в первые часы атаки, сразу за пехотой, готовыми звеньями, без пилки и рубки на месте.
Стрелковым частям выдали болотоступы — плетёные рамы на ноги, вроде коротких лыж, — и учили ходить в них по трясине с полной выкладкой.
Для орудий сделали волокуши.
Для пулемётов — плоты на камерах.
Родин ходил смотреть учения стрелкового полка на болоте девятнадцатого июня и просидел там три часа.
Он смотрел, как двести человек в болотоступах идут гуськом по трясине, неся на себе разобранные миномёты, и как за ними идёт расчёт, волокущий сорокапятку на волокуше, и как на ней два человека спереди тянут, а два сзади придерживают, чтобы не ушла вбок.
Он смотрел на это и думал о своих двенадцати машинах.
Его батальон по этой пойме не пойдёт. Его батальон пойдёт по единственной дороге, когда пехота возьмёт для него плацдарм, и войдёт в прорыв, когда он будет сделан.
За три года он привык считать танк главным на поле боя и три года видел, как это не подтверждается: под Понырями главным была земля, в Брянских лесах — засеки, в Полесье — корка на болоте, здесь — плетёные рамы на ногах у пехоты.
Он подумал, что за всю войну ни разу не воевал так, как воюют в кино.
Двадцатого июня в батальон привезли новые карты, и по ним стало понятно, куда идти.
Их выдали под расписку, за сутки до срока, и Родин, вскрыв пакет, разложил листы на столе и минут двадцать не говорил ничего.
Карта состояла из трех склеек.
Первая — участок прорыва, знакомый до последней канавы.
