Коллективизацию Андрей Моисеевич Горбачёв не принял. В колхоз не вступил – остался единоличником. Для того времени поступок грозный, почти что вызов власти. За неприятие новой жизни пришла расплата – сослали его для перевоспитания на лесоповал. Вернувшись в родные края, он ещё больше замкнулся.
Жили Горбачёвы бедно. Но были и скромные радости. М. С. вспоминает: «В предвоенные годы проблема куска хлеба не стояла, но о благополучии речи не было. Помню, начали появляться на селе кое-какие товары: дешёвый ситчик, обувь, скромная одежда. Было и что поесть: молоко, масло, селёдку, которую продавали прямо из кадушки. Помню, что селёдка была ржавой. Деревня немного ожила: до этого в сельпо вообще ничего не было. В праздники массовки. Помню, парни в волейбол резались – тогда он был популярен».
Река Егорлык делила Привольное на две части. На одной стороне хатки украинцев, потому та сторона называлась Хохлы, а на противоположной, естественно, Москали. Горбачёвы жили в Москалях. Через речку мостик, на котором время от времени хохляцкая и москальская молодёжь сходились стенка на стенку…
Война.
Она навсегда врезается в память тех, кто её пережил. В детскую память – в особенности.
Почти всех мужчин Привольного забрали в армию. Сергею Андреевичу дали отсрочку – надо убрать хлеб. Закончилась уборка – ушёл на фронт. Мария Пантелеевна и М. С. поехали на проводы в районный центр. Сергей Андреевич купил в тот день балалайку, отдал сыну: если не вернусь – будет память обо мне.
Из мужиков остались в Привольном немощные да инвалиды, ну и женщины, дети, старики. По вечерам с ужасом прислушивались: не слышен ли конский топот? Остановится посыльный у чьей-то хаты – тишина, а через минуту завоет женщина, заплачут дети: пришла похоронка. Изнурительный труд в колхозе, домашнем хозяйстве, недостаток во всем, полуголодные дети, страх за мужей на фронте.
27 июля 1942 года Красная армия оставила Ростов-на-Дону. Отступали беспорядочно. Через Привольное брели хмурые, усталые бойцы. Гром бомбёжки, орудийный грохот, стрельба ближе, ближе. Перед приходом немцев на сельской нефтебазе открыли цистерны, и всё горючее спустили в Егорлык. Жгли неубранные хлебные поля.
И – немцы! Ворвались в село на мотоциклах.
Так началась оккупация. Продолжалась недолго – после Сталинграда немцы снялись, покатили на запад, опасаясь попасть в котёл.
В конце лета 1944 года на адрес Горбачёвых с фронта пришло письмо. Открыла мать конверт, а там документы, семейные фотографии, которые отец, уходя на фронт, взял с собой, и короткое сообщение: погиб старшина Сергей Горбачёв смертью храбрых в Карпатах на горе Магуре…
Три дня плач в семье. А через месяц письмо от Сергея Андреевича: жив, здоров. Вернётся с войны с двумя орденами Красной Звезды, медалью «За отвагу» и «За победу над Германией».
В 1944 году, после двухлетнего перерыва М. С. вновь пошёл в школу. Желания учиться не было. Идти в школу не в чем – одёжа изношена до состояния лохмотьев. Да и после всего пережитого учёба казалась детским занятием. Отец приказал с фронта: Михаил должен учиться!
Дед Пантелей сморщил ему поршни – это такая самодельная обувь. А учебники М. С. носил в замашной сумке, то есть из конопляного полотна. Из него шили всё – штаны, рубахи, платья. На Новый год его наградили за отличную учёбу портфелем – дорогой для того времени подарок.
И ведь полюбил М. С. учиться – из класса в класс переходил с похвальной грамотой. Пишет в воспоминаниях: «Учился с азартом. Весь интерес базировался на неуёмном любопытстве и стремлении до всего докопаться. Нравились физика, математика. Увлекался историей и до самозабвения литературой».
Он и художником был. В школе конкурс на лучший рисунок – первое место у карандашного портрета Ленина, нарисованный пятиклассником Мишей Горбачёвым.
В школе М. С. называли заводилой. Он был заводной, активный. Вот план общественной деятельности в школе:
– Общее собрание учащихся V–VIII классов. Беседа «Семья Ульяновых». Отв. Горбачёв.
– Комсомольский вечер. Отв. Горбачёв.
– Практическая работа по изготовлению монтажей и рисование портретов. Отв. Горбачёв.
– Политинформация на зарядке о событиях за рубежом. Отв. Горбачёв.
– Диспут по повести «В окопах Сталинграда». Отв. Горбачёв.
– Выпуск журнала «Зорька». Отв. Горбачёв.
– Статья «Поговорим об учебном режиме школьника» в стенгазету «Юный сталинец». Отв. Горбачёв.
И это только за одну учебную четверть – отв. Горбачёв, Горбачёв, Горбачёв…
Митинг в честь снижения цен – и как тут без активного Горбачёва? Областная газета «Молодой ленинец» поместила заметку: «Слово попросил ученик 10 класса Михаил Горбачёв. В дни летних каникул этот юноша хорошо помогал своему отцу-комбайнёру… На митинге он дал слово учиться ещё лучше».
Само собой разумеется, М. С. избрали секретарём комсомольской организации школы. Он делегат районной конференции ВЛКСМ. В анкете участника в графе «социальное происхождение» почему-то написал: «Из рабочих», хотя Сергей Андреевич к пролетариату не имел отношения. На конференции расхваливали дела привольненских комсомольцев и их заводилу – секретаря Горбачёва. Приятно.
В Привольном только семилетка, потому заканчивал М. С. старшие классы в средней школе райцентра. Обучение в девятом и десятом классах тогда было платное – Сталин распорядился. Потому родителям приходилось экономить каждую копейку.
И тут он активен, деловит, без него не обходится ни одно школьное мероприятие. И опять он секретарь комитета ВЛКСМ школы. Опять делегат районной комсомольской конференции. Сколько ещё за свою жизнь М. С. будет делегатом – конференций, съездов… Сколько речей выслушает… Сколько сам произнесёт речей… Вот и на районной конференции взял слово. Сказал:
«Райком ВЛКСМ находится рядом со школой. Казалось бы, наша организация не должна выйти из сети его внимания. Но это не так. За четыре месяца моего пребывания в организации её не посетил ни один представитель райкома. Не посетила пионерскую организацию заведующая отделом пионеров райкома ВЛКСМ товарищ Селютина».
Вот и в критике себя проявил. Ситуация, надо заметить, была вполне безопасная для критикующего – в отчёте первого секретаря райкома прозвучала фамилия Селютиной: мало посещает пионерские организации. В результате М. С. избирают членом райкома, а Селютину нет.
Выступил он с почином – первым в его долгой комсомольско-партийной карьере: силами комсомольцев вырастить в питомниках саженцы растений для лесополос – тогда это называлось сталинским планом преобразования природы. Почин нехитрый, лежит на поверхности, да вот никто не догадался прокричать о нём, а М. С. додумался.
Увлекался М. С. театром, участвовал в постановках районного театрального кружка.
Запомнился в роли Звездича – ставили «Маскарад» Лермонтова. Любил М. С. театральные подмостки. Любил примерять на себе разные роли. Александр Николаевич Яковлев много позже напишет про М. С.: «Игра была его натурой. Будучи врождённым и талантливым артистом, он, как энергетический вампир, постоянно нуждался в отклике, похвале, поддержке, в сочувствии и понимании, что и служило топливом для его самолюбия и тщеславия, равно как и для созидательных поступков».
А игра началась в ранней юности.
Забавное совпадение: приблизительно в то же время в оренбургской деревне в школьной постановке «Маскарада» в роли Арбенина блистал десятиклассник Черномырдин Виктор. И его детские, подростковые года – ну один в один, как у М. С., разве что не было немецкой оккупации. Вообще тогда дети, подростки сами создавали себе увлекательную жизнь.
В театре и первая любовь М. С. – Юлия Карагодина. Она была очаровательна в роли Юлии.
Ещё одна поразительная параллель: Брежнев в молодости мечтал стать актером! Играл в «Синей блузе» – так в 20–30-е годы называли агитколлективы самодеятельности. Репертуар – пьесы на революционные темы. Как отмечают люди, близкие к нему в пору, когда он уже был генсеком, склонность к актёрству у него несомненная. Арбатов вспоминает: «Я иногда замечал, как он играл роли и, надо сказать, неплохо – во время встреч с иностранцами».
Но и разница: М. С. сохранил любовь к театру, в Москве бывал на премьерах, а Брежнев в театрах не был замечен. Он любил цирк.
Выстроили в Привольном здание под театр. Вот ведь необыкновенная вещь: жили скудно, ютились в хатах из самана, не имели самого необходимого, но, выражаясь возвышенно, храм Мельпомены возвели. Огромное по сельским масштабам кирпичное здание – зал на 900 мест. Да с электрическим освещением! Зачем-то им это было нужно… В районной газете писали: «Силами привольненских учителей и учеников проведён вечер художественной самодеятельности и собрано 1385 рублей. За этот счёт детям предоставлено 10 пар обуви, четыре пары белья, 18 метров мануфактуры».
Трогательно: обувь, бельё, мануфактура.
В те годы главная фигура для М. С., подростка, юноши, – отец, Сергей Андреевич. Отец – механизатор. Работящий. Вдумчивый. Передовик социалистического соревнования – в уборочную страду на страницах районной газеты «Путь Ильича» чуть ли ни каждую неделю упоминалась его фамилия.
С 1946 года Горбачёвы, отец и сын, каждое лето вместе на комбайне – ведут уборку хлебов.
М. С. любил технику. Одноклассник Александр Яковлевич Яковенко вспоминает: «Закончит класс – и в мастерскую, отцу помогать в подготовке техники к урожаю… И я так думаю, что если бы он остался после школы комбайнёром, то стал бы Героем социалистического труда». Помогал М. С. отцу в ремонте техники. А с конца июня и до конца августа работа. В поле. Труд тяжёлый. Очень тяжёлый. Сейчас в комбайнах эргономические кресла, кондиционеры, электроника, гидравлический усилитель руля… А тогда… Штурвал, который и мужику тяжело поворачивать, жёсткое металлическое сиденье, брезентовый тентик над головой. Вода в бутылке.
Обедали на ходу. Привезёт стряпуха: суп в алюминиевой миске, туда же кашу и кусочек мяса, чай. Всё. Наспех поели и снова за штурвал. Жара за 40. Пыль. Механизмы гремят, в шаге не слышно друг друга. Комбайнёр грязный как кочегар.
Горбачёв-старший мог продержаться и сутки, а младший после 15 часов работы не выдерживал – засыпал у штурвала. Иногда шла кровь из носа – реакция организма на смертельную усталость. И судороги! Они у него потом каждый август повторялись – даже когда М. С. станет стариком. Организм помнит…
Дождь – можно передохнуть.
Приводили в порядок комбайн.
И разговоры. Разговоры о жизни, о работе, о людях.
Разговоры крепко сблизили отца и сына.
Позже у М. С. родились такие размышления: «Сейчас, оглядываясь на прошлое, я всё более убеждаюсь в том, что отец, дед Пантелей, их понимание долга, сама их жизнь, поступки, отношение к делу, к семье, к стране оказывали на меня огромное влияние и были нравственным примером. В отце, простом человеке из деревни, было заложено самой природой столько интеллигентности, пытливости, ума, человечности, много других добрых качеств… Став взрослым человеком, я всё больше и больше восхищался отцом. Меня в нём поражал неугасающий интерес к жизни…».
За нечеловечески тяжёлый труд крестьяне не получали ни-че-го. Лозунг был простой: «Хлеб – Родине!» Соберут колхозники урожай – увозили всё. Тогда говорили: под метёлку. Если б не свой огород, сад, то голодали бы. Да чтоб крестьянам окончательно жизнь мёдом не казалась, им спускали разнарядку: каждый двор должен сдать 120 литров молока. Неважно – держишь корову или нет – сдай! А чтоб ещё веселее было жить, обложили каждую яблоню, каждую грушу, каждую вишню, да вообще все плодовые деревья налогом. Денег и без того ни на что не хватало, а тут ещё и яблоневый ствол оплачивать – да проще срубить его.
И вырубили сады.
В 1948 году урожай на Ставрополье небывалый. Тогда действовал Указ Президиума Верховного Совета СССР: намолотил на комбайне 10 тысяч центнеров зерна – получай звание Героя Социалистического Труда, 8 тысяч – орден Ленина. Отец и сын Горбачёвы намолотили 8 тысяч 888 центнеров. Для сравнения: весь привольненский колхоз отправил в «Заготзерно» чуть больше 5 тысяч центнеров зерна.
Отцу орден Ленина, сыну – орден Трудового Красного Знамени.
М. С. тогда 17 лет. А орден тогда много значил, говорили уважительно: орденоносец. В школе по этому поводу митинг. Говорили разные приятные слова – М. С. был смущён. Но и горд.
Семье Горбачёвых все-таки было полегче, чем другим: механизаторам платили натурой, то есть зерном плюс деньги. Но всё равно это были нищенские суммы. Чтобы купить хоть что-то из одежды или домашней утвари, приходилось продавать выращенное в личном хозяйстве – овощи, тыквы. А для этого ехать на рынок в Ростов, Сталинград, Шахты.
Трудно жили люди. Не жизнь, а борьба за выживание.
В годы войны люди понимали: надо спасать землю свою, своё Отечество. И думали: вот кончится война, победим, тогда заживём. Но и с окончанием войны, особенно в первые годы, мало что изменилось. Опять тяжкий труд и опять мечта: вот отстроимся, восстановим всё и заживём наконец по-людски. Надежда одухотворяла даже самую изнурительную, унижающую человека работу, придавала ей смысл, помогала переносить тяготы.
Задумывался ли М. С. тогда: ну почему так неразумно? Почему те, кто выращивает хлеб, голодают? Почему нужно сдавать молоко, даже если на крестьянском дворе нет коровы? Почему вырубали сады? Вопросы у него, может, и возникали, но мысли глубокие по этому поводу вряд ли. Потому что тогда государство было право – всегда и во всём. С жестоким государства соглашались, бесчеловечную его политику принимали, как норму. Были, конечно, и несогласные, и понимающие, но единицы. М. С., разумеется, верил в страну, в вождя, в торжество социализма. Тему для выпускного сочинения взял звонкую – «Сталин – наша слава боевая, Сталин – нашей юности полёт». А ведь М. С. знал жизнь не по лозунгам, а реальную – тяжёлую для простого человека, иногда даже беспросветную. Какой уж тут юности полёт…
М. С. ещё школьником принимают кандидатом в члены ВКП(б) – в десятом классе, по возрасту он подходил, ему было уже 19 лет.
Вступление в партию – событие в биографии.
Приём в члены партии воспринимался тогда как рубеж, как веха, обозначающие приобщение к могучему отряду тех, кто впереди, кто прокладывает путь в светлое коммунистическое будущее. И это не громкие слова, не пародия, не ирония. Для поколения М. С. эти слова сохраняли свой первоначальный смысл – светлое будущее. Это позже в КПСС стали принимать по разнарядке – то есть больше работяг, меньше интеллигенции, и карьеру не сделаешь без краснокожей книжицы, об идейности и речи не заходило. А в конце 40-х годов звание члена партии многое значило. Александр Евгеньевич Бовин писал о партийцах тех годов: «Среди людей, которые меня окружали, с которыми мне приходилось сталкиваться, коммунисты выделялись в лучшую сторону. Были примером».
В какой-то степени и М. С. был примером для остальных.
На заседании бюро Молотовского райкома было сказано: «Горбачёв систематически работает над повышением своего идейно-политического уровня, политически грамотный, политику партии Ленина-Сталина понимает правильно».
19-летний коммунист Горбачёв получил аттестат зрелости – так тогда называли диплом о среднем образовании. Надо выбирать дорогу дальше.
Горел огонь любопытства
Университет в планах М. С. возник не сразу.
Была у него возможность пойти по комсомольско-партийной линии – ему по окончании школы предложили быть вторым секретарём райкома ВЛКСМ. Но отец рассудил по-крестьянски здраво: «Если не пойдёшь дальше учиться, так и будешь всю жизнь вторым».
Собрался подавать документы в Ростовский институт железнодорожного транспорта. Но вступил дед Пантелей, настоял: только в Москву!
М. С. как-то скажет: «Без университета моя жизнь была бы другой». Это точно! И добавит: «Заданная университетом интеллектуальная высота надолго избавила меня от самомнения и самоуверенности». Слово «надолго» значимое здесь – надолго, но не навсегда. Учёба в МГУ сформировала М. С. как особый тип партийного работника. Юристы в партийном аппарате тогда были большой редкостью…
Выбор вуза для сельского паренька конца 40-х годов не совсем обычный. Во-первых, необычно, что нацелился на Московский университет – из его родного села Привольное никто так далеко и высоко не залетал. Поступали в вузы Ставрополя, Краснодара, Ростова-на-Дону. Но ещё необычнее выбор факультета, диковинный для комбайнёра – юридический. Типичный выбор выпускника сельской школы – сельскохозяйственный институт, зооветеринарный, педагогический, медицинский, в редких случаях выбирали технический.
А тут – университет. Московский. Да юридический факультет!
Почему Москва понятно – тогда она представлялась райской землёй, а кому не хотелось пожить в раю. Но почему юридический факультет? Внятной мотивировки выбора нет. М. С. в голове смутные представления, на кого, собственно, там учат. Он послал запросы не только в МГУ, а и в Высшее техническое училище имени Баумана, институт инженеров-экономистов, энергетический институт, институт стали и сплавов…
Тогда исправно работал социальный лифт: паренёк из провинции, из простой семьи мог выбрать любую профессию. Александр Бовин приблизительно в те же годы, что и М. С. решил: буду дипломатом. Вспоминает: «Весь 10-й класс я находился в шизоидном состоянии. Мне взбрело в голову стать дипломатом. Что послужило первотолчком, не могу вспомнить».
Поступил Бовин в Ростовский университет на отделение международного права юридического факультета. И ведь стал дипломатом! В солидном уже возрасте представлял Россию в Израиле.
Вообще в те времена провинциальные ребята не стеснялись выбирать интеллектуальные профессии – из гуманитарного списка имеется в виду. Александр Зиновьев из, как он сам выразился, медвежьего угла Костромской области поступил в МИФЛИ на философский факультет. Георгий Шахназаров из Баку едет поступать в институт философии. Да таких примеров можно привести сотни, тысячи. И не всякий из них мог объяснить, почему решил стать юристом, философом, дипломатом, историком…
М. С. в десятом классе не впадал, как Бовин, в шизоидное состояние. По своему психическому состоянию он человек без отклонений. Но всё же почему юридический – юный М. С. толком не мог объяснить. Склонности к профессии юриста у М. С. не ощущалось, не проявлялось, да и откуда ей взяться – в роду никого из этого профессионального цеха. Да не то, что в роду, а вообще поблизости юристов не было.
Особых пристрастий к чему-то у него не наблюдалось, разве что к литературе был густой интерес. В 16 лет М. С. случайно взял в библиотеке томик статей Белинского – и безумно увлёкся им. Перечитывал статьи критика много раз. Но почему в таком варианте не филологический факультет? Что в вуз – это логично для сельского парня. В то время крестьяне были на положении крепостных, не имели права покинуть место жительства, у них не было паспортов. И у сельского парня три возможности вырваться из идиотизма деревенской жизни: пойти служить в армию – после демобилизации он становился свободным человеком, завербоваться на великую стройку коммунизма, поступить в вуз.
М. С. выбрал третье.
Вспоминает: «Школу я окончил в 1950 году с серебряной медалью. Мне исполнилось 19 лет, возраст призывной, и надо было решать – что дальше? Хорошо помню слова отца: „После школы – смотри сам. Хочешь – будем работать вместе. Хочешь – учись дальше, чем смогу – помогу. Но дело это серьёзное, и решать – только тебе“».
Студентом МГУ он стал, если судить с точки зрения нынешних реалий, элементарно: отправил заказным письмом документы в приёмную комиссию юридического факультета – получил уведомление: «Зачислен с предоставлением общежития». Принят без экзаменов, даже собеседования не удостоился. Потому что социальное происхождение почётное: из крестьян, да к тому же есть правительственная награда – орден Трудового красного знамени, политически безупречен – кандидат в члены ВКП(б). Русский – национальность в те годы, когда велась бескомпромиссная борьба с космополитизмом, имела значение.
М. С. в Москве.
С деревянным чемоданчиком, который набит продуктами, он прибывает на Курский вокзал. Первый дальний выезд. До этого он лишь один раз был в Ставрополе. Почти 20 лет прожил безвыездно в Привольном. И сразу – Москва!
При нём справка, подписанная председателем сельсовета: такой-то отпущен из села Привольное для учёбы. Колхозники тогда были лишены многих прав, в том числе и права иметь паспорт. Так что был М. С. беспашпортным.
«Мы смотрели на университет как на святилище и вступали в его стены со страхом и трепетом…» – сказано было в 1838 году Иваном Александровичем Гончаровым. Нечто похожее – страх, трепет, величие – испытывал в сентябре 1949 года и М. С. Контраст был слишком разительный: деревня, где всё просто, понятно, знакомо, всех знаешь и тебя все знают, и гигантский город – непонятный, пугающий, но и манящий, красивый, разнообразный, многолюдный. Человеческое общение интенсивное.
Учиться М. С. нравилось. С первого дня всё было упоительным – лекции, семинары, предметы, удалая общежитская жизнь. Как он сам пафосно выразился: «Во мне горел огонь любопытства и желания узнать и понять всё. К третьему курсу я мог на равных участвовать в студенческих дискуссиях с самыми способными однокурсниками».
В те годы среди студентов МГУ ходила в списках поэма «Евгений Стромынкин» – смешная, колючая. В ней реалии физфака, но к М. С. можно отнести такие строки:
Встречал ли ты провинциала,
Что первый раз попал в Москву?
Как шику нашего в нём мало,
Какой сумбур в его мозгу!
Ему всё ново, чуждо, странно…
На первом курсе ощущалось, что М. С. из провинции. Многого не знал, о многом не подозревал. Чтобы догнать других, занимался по 12–14 часов. Спасала память – прочная, надёжная. Был самолюбивым, во всём ему хотелось быть первым. По воспоминаниям тех, кто его тогда знал, М. С. был в меру открыт, но и в меру коварен. Всегда готов помочь, но себе на уме. Активист, общественник, честолюбив без меры, но и трудолюбив, отзывчив. Общителен, но настоящих друзей не обрёл, точнее, не видел в них особой нужды, но и особняком не держался, всегда с людьми.
Человек он компанейский, быстро сошёлся с однокурсниками, знал многих и с других курсов. Нина Римашевская училась с ним в одной группе, вспоминает: «Я звала его: Мишка, Мишка, где твоя улыбка? Была популярна тогда песня с такими словами». Римашевская станет потом известным социологом. И добавляет: «Он не вызывал никакого интереса. Я запомнила его на семинаре по марксизму-ленинизму. У нас была преподаватель – нервная, дёрганная женщина. Приходит в кабинет, говорит: „Сегодня мы проходим тему: работа Маркса „18-е брюмера“. Кто готов отвечать? Горбачёв? Давай Горбачёв!“ И ставит какой-нибудь вопрос: „Как ты к этому относишься?“ Мишка встаёт и сходу: „Любой вопрос надо рассмотреть с двух сторон: вот если так посмотреть, то будет это, а если так – будет совершенно по-другому…“»
На курсе его с некоторой иронией называли знатным комбайнёром.
Образовался у М. С. на факультете и круг дружеского общения. М. С. включает в него больше двадцати человек. Студентом общался с людьми, которых в будущем настигнет известность. Например, с Юрием Левадой – он станет знаменитым социологом. Познакомился с Мерабом Мамардашвили, чьи идеи в будущем овладеют умами общества. Близок был с чехом Зденеком Млынаржем – он станет одним из руководителей компартии Чехословакии, а после 1968 года диссидентом и эмигрантом. Но хоть М. С. и называет их друзьями, но вряд ли это было так: то была студенческая дружба. После окончания МГУ тесных отношений ни с кем из них не поддерживал.
