И тут он активен, деловит, без него не обходится ни одно школьное мероприятие. И опять он секретарь комитета ВЛКСМ школы. Опять делегат районной комсомольской конференции. Сколько ещё за свою жизнь М. С. будет делегатом – конференций, съездов… Сколько речей выслушает… Сколько сам произнесёт речей… Вот и на районной конференции взял слово. Сказал:
«Райком ВЛКСМ находится рядом со школой. Казалось бы, наша организация не должна выйти из сети его внимания. Но это не так. За четыре месяца моего пребывания в организации её не посетил ни один представитель райкома. Не посетила пионерскую организацию заведующая отделом пионеров райкома ВЛКСМ товарищ Селютина».
Вот и в критике себя проявил. Ситуация, надо заметить, была вполне безопасная для критикующего – в отчёте первого секретаря райкома прозвучала фамилия Селютиной: мало посещает пионерские организации. В результате М. С. избирают членом райкома, а Селютину нет.
Выступил он с почином – первым в его долгой комсомольско-партийной карьере: силами комсомольцев вырастить в питомниках саженцы растений для лесополос – тогда это называлось сталинским планом преобразования природы. Почин нехитрый, лежит на поверхности, да вот никто не догадался прокричать о нём, а М. С. додумался.
Увлекался М. С. театром, участвовал в постановках районного театрального кружка.
Запомнился в роли Звездича – ставили «Маскарад» Лермонтова. Любил М. С. театральные подмостки. Любил примерять на себе разные роли. Александр Николаевич Яковлев много позже напишет про М. С.: «Игра была его натурой. Будучи врождённым и талантливым артистом, он, как энергетический вампир, постоянно нуждался в отклике, похвале, поддержке, в сочувствии и понимании, что и служило топливом для его самолюбия и тщеславия, равно как и для созидательных поступков».
А игра началась в ранней юности.
Забавное совпадение: приблизительно в то же время в оренбургской деревне в школьной постановке «Маскарада» в роли Арбенина блистал десятиклассник Черномырдин Виктор. И его детские, подростковые года – ну один в один, как у М. С., разве что не было немецкой оккупации. Вообще тогда дети, подростки сами создавали себе увлекательную жизнь.
В театре и первая любовь М. С. – Юлия Карагодина. Она была очаровательна в роли Юлии.
Ещё одна поразительная параллель: Брежнев в молодости мечтал стать актером! Играл в «Синей блузе» – так в 20–30-е годы называли агитколлективы самодеятельности. Репертуар – пьесы на революционные темы. Как отмечают люди, близкие к нему в пору, когда он уже был генсеком, склонность к актёрству у него несомненная. Арбатов вспоминает: «Я иногда замечал, как он играл роли и, надо сказать, неплохо – во время встреч с иностранцами».
Но и разница: М. С. сохранил любовь к театру, в Москве бывал на премьерах, а Брежнев в театрах не был замечен. Он любил цирк.
Выстроили в Привольном здание под театр. Вот ведь необыкновенная вещь: жили скудно, ютились в хатах из самана, не имели самого необходимого, но, выражаясь возвышенно, храм Мельпомены возвели. Огромное по сельским масштабам кирпичное здание – зал на 900 мест. Да с электрическим освещением! Зачем-то им это было нужно… В районной газете писали: «Силами привольненских учителей и учеников проведён вечер художественной самодеятельности и собрано 1385 рублей. За этот счёт детям предоставлено 10 пар обуви, четыре пары белья, 18 метров мануфактуры».
Трогательно: обувь, бельё, мануфактура.
В те годы главная фигура для М. С., подростка, юноши, – отец, Сергей Андреевич. Отец – механизатор. Работящий. Вдумчивый. Передовик социалистического соревнования – в уборочную страду на страницах районной газеты «Путь Ильича» чуть ли ни каждую неделю упоминалась его фамилия.
С 1946 года Горбачёвы, отец и сын, каждое лето вместе на комбайне – ведут уборку хлебов.
М. С. любил технику. Одноклассник Александр Яковлевич Яковенко вспоминает: «Закончит класс – и в мастерскую, отцу помогать в подготовке техники к урожаю… И я так думаю, что если бы он остался после школы комбайнёром, то стал бы Героем социалистического труда». Помогал М. С. отцу в ремонте техники. А с конца июня и до конца августа работа. В поле. Труд тяжёлый. Очень тяжёлый. Сейчас в комбайнах эргономические кресла, кондиционеры, электроника, гидравлический усилитель руля… А тогда… Штурвал, который и мужику тяжело поворачивать, жёсткое металлическое сиденье, брезентовый тентик над головой. Вода в бутылке.
Обедали на ходу. Привезёт стряпуха: суп в алюминиевой миске, туда же кашу и кусочек мяса, чай. Всё. Наспех поели и снова за штурвал. Жара за 40. Пыль. Механизмы гремят, в шаге не слышно друг друга. Комбайнёр грязный как кочегар.
Горбачёв-старший мог продержаться и сутки, а младший после 15 часов работы не выдерживал – засыпал у штурвала. Иногда шла кровь из носа – реакция организма на смертельную усталость. И судороги! Они у него потом каждый август повторялись – даже когда М. С. станет стариком. Организм помнит…
Дождь – можно передохнуть.
Приводили в порядок комбайн.
И разговоры. Разговоры о жизни, о работе, о людях.
Разговоры крепко сблизили отца и сына.
Позже у М. С. родились такие размышления: «Сейчас, оглядываясь на прошлое, я всё более убеждаюсь в том, что отец, дед Пантелей, их понимание долга, сама их жизнь, поступки, отношение к делу, к семье, к стране оказывали на меня огромное влияние и были нравственным примером. В отце, простом человеке из деревни, было заложено самой природой столько интеллигентности, пытливости, ума, человечности, много других добрых качеств… Став взрослым человеком, я всё больше и больше восхищался отцом. Меня в нём поражал неугасающий интерес к жизни…».
За нечеловечески тяжёлый труд крестьяне не получали ни-че-го. Лозунг был простой: «Хлеб – Родине!» Соберут колхозники урожай – увозили всё. Тогда говорили: под метёлку. Если б не свой огород, сад, то голодали бы. Да чтоб крестьянам окончательно жизнь мёдом не казалась, им спускали разнарядку: каждый двор должен сдать 120 литров молока. Неважно – держишь корову или нет – сдай! А чтоб ещё веселее было жить, обложили каждую яблоню, каждую грушу, каждую вишню, да вообще все плодовые деревья налогом. Денег и без того ни на что не хватало, а тут ещё и яблоневый ствол оплачивать – да проще срубить его.
И вырубили сады.
В 1948 году урожай на Ставрополье небывалый. Тогда действовал Указ Президиума Верховного Совета СССР: намолотил на комбайне 10 тысяч центнеров зерна – получай звание Героя Социалистического Труда, 8 тысяч – орден Ленина. Отец и сын Горбачёвы намолотили 8 тысяч 888 центнеров. Для сравнения: весь привольненский колхоз отправил в «Заготзерно» чуть больше 5 тысяч центнеров зерна.
Отцу орден Ленина, сыну – орден Трудового Красного Знамени.
М. С. тогда 17 лет. А орден тогда много значил, говорили уважительно: орденоносец. В школе по этому поводу митинг. Говорили разные приятные слова – М. С. был смущён. Но и горд.
Семье Горбачёвых все-таки было полегче, чем другим: механизаторам платили натурой, то есть зерном плюс деньги. Но всё равно это были нищенские суммы. Чтобы купить хоть что-то из одежды или домашней утвари, приходилось продавать выращенное в личном хозяйстве – овощи, тыквы. А для этого ехать на рынок в Ростов, Сталинград, Шахты.
Трудно жили люди. Не жизнь, а борьба за выживание.
В годы войны люди понимали: надо спасать землю свою, своё Отечество. И думали: вот кончится война, победим, тогда заживём. Но и с окончанием войны, особенно в первые годы, мало что изменилось. Опять тяжкий труд и опять мечта: вот отстроимся, восстановим всё и заживём наконец по-людски. Надежда одухотворяла даже самую изнурительную, унижающую человека работу, придавала ей смысл, помогала переносить тяготы.
Задумывался ли М. С. тогда: ну почему так неразумно? Почему те, кто выращивает хлеб, голодают? Почему нужно сдавать молоко, даже если на крестьянском дворе нет коровы? Почему вырубали сады? Вопросы у него, может, и возникали, но мысли глубокие по этому поводу вряд ли. Потому что тогда государство было право – всегда и во всём. С жестоким государства соглашались, бесчеловечную его политику принимали, как норму. Были, конечно, и несогласные, и понимающие, но единицы. М. С., разумеется, верил в страну, в вождя, в торжество социализма. Тему для выпускного сочинения взял звонкую – «Сталин – наша слава боевая, Сталин – нашей юности полёт». А ведь М. С. знал жизнь не по лозунгам, а реальную – тяжёлую для простого человека, иногда даже беспросветную. Какой уж тут юности полёт…
М. С. ещё школьником принимают кандидатом в члены ВКП(б) – в десятом классе, по возрасту он подходил, ему было уже 19 лет.
Вступление в партию – событие в биографии.
Приём в члены партии воспринимался тогда как рубеж, как веха, обозначающие приобщение к могучему отряду тех, кто впереди, кто прокладывает путь в светлое коммунистическое будущее. И это не громкие слова, не пародия, не ирония. Для поколения М. С. эти слова сохраняли свой первоначальный смысл – светлое будущее. Это позже в КПСС стали принимать по разнарядке – то есть больше работяг, меньше интеллигенции, и карьеру не сделаешь без краснокожей книжицы, об идейности и речи не заходило. А в конце 40-х годов звание члена партии многое значило. Александр Евгеньевич Бовин писал о партийцах тех годов: «Среди людей, которые меня окружали, с которыми мне приходилось сталкиваться, коммунисты выделялись в лучшую сторону. Были примером».
В какой-то степени и М. С. был примером для остальных.
На заседании бюро Молотовского райкома было сказано: «Горбачёв систематически работает над повышением своего идейно-политического уровня, политически грамотный, политику партии Ленина-Сталина понимает правильно».
19-летний коммунист Горбачёв получил аттестат зрелости – так тогда называли диплом о среднем образовании. Надо выбирать дорогу дальше.
Горел огонь любопытства
Университет в планах М. С. возник не сразу.
Была у него возможность пойти по комсомольско-партийной линии – ему по окончании школы предложили быть вторым секретарём райкома ВЛКСМ. Но отец рассудил по-крестьянски здраво: «Если не пойдёшь дальше учиться, так и будешь всю жизнь вторым».
Собрался подавать документы в Ростовский институт железнодорожного транспорта. Но вступил дед Пантелей, настоял: только в Москву!
М. С. как-то скажет: «Без университета моя жизнь была бы другой». Это точно! И добавит: «Заданная университетом интеллектуальная высота надолго избавила меня от самомнения и самоуверенности». Слово «надолго» значимое здесь – надолго, но не навсегда. Учёба в МГУ сформировала М. С. как особый тип партийного работника. Юристы в партийном аппарате тогда были большой редкостью…
Выбор вуза для сельского паренька конца 40-х годов не совсем обычный. Во-первых, необычно, что нацелился на Московский университет – из его родного села Привольное никто так далеко и высоко не залетал. Поступали в вузы Ставрополя, Краснодара, Ростова-на-Дону. Но ещё необычнее выбор факультета, диковинный для комбайнёра – юридический. Типичный выбор выпускника сельской школы – сельскохозяйственный институт, зооветеринарный, педагогический, медицинский, в редких случаях выбирали технический.
А тут – университет. Московский. Да юридический факультет!
Почему Москва понятно – тогда она представлялась райской землёй, а кому не хотелось пожить в раю. Но почему юридический факультет? Внятной мотивировки выбора нет. М. С. в голове смутные представления, на кого, собственно, там учат. Он послал запросы не только в МГУ, а и в Высшее техническое училище имени Баумана, институт инженеров-экономистов, энергетический институт, институт стали и сплавов…
Тогда исправно работал социальный лифт: паренёк из провинции, из простой семьи мог выбрать любую профессию. Александр Бовин приблизительно в те же годы, что и М. С. решил: буду дипломатом. Вспоминает: «Весь 10-й класс я находился в шизоидном состоянии. Мне взбрело в голову стать дипломатом. Что послужило первотолчком, не могу вспомнить».
Поступил Бовин в Ростовский университет на отделение международного права юридического факультета. И ведь стал дипломатом! В солидном уже возрасте представлял Россию в Израиле.
Вообще в те времена провинциальные ребята не стеснялись выбирать интеллектуальные профессии – из гуманитарного списка имеется в виду. Александр Зиновьев из, как он сам выразился, медвежьего угла Костромской области поступил в МИФЛИ на философский факультет. Георгий Шахназаров из Баку едет поступать в институт философии. Да таких примеров можно привести сотни, тысячи. И не всякий из них мог объяснить, почему решил стать юристом, философом, дипломатом, историком…
М. С. в десятом классе не впадал, как Бовин, в шизоидное состояние. По своему психическому состоянию он человек без отклонений. Но всё же почему юридический – юный М. С. толком не мог объяснить. Склонности к профессии юриста у М. С. не ощущалось, не проявлялось, да и откуда ей взяться – в роду никого из этого профессионального цеха. Да не то, что в роду, а вообще поблизости юристов не было.
Особых пристрастий к чему-то у него не наблюдалось, разве что к литературе был густой интерес. В 16 лет М. С. случайно взял в библиотеке томик статей Белинского – и безумно увлёкся им. Перечитывал статьи критика много раз. Но почему в таком варианте не филологический факультет? Что в вуз – это логично для сельского парня. В то время крестьяне были на положении крепостных, не имели права покинуть место жительства, у них не было паспортов. И у сельского парня три возможности вырваться из идиотизма деревенской жизни: пойти служить в армию – после демобилизации он становился свободным человеком, завербоваться на великую стройку коммунизма, поступить в вуз.
М. С. выбрал третье.
Вспоминает: «Школу я окончил в 1950 году с серебряной медалью. Мне исполнилось 19 лет, возраст призывной, и надо было решать – что дальше? Хорошо помню слова отца: „После школы – смотри сам. Хочешь – будем работать вместе. Хочешь – учись дальше, чем смогу – помогу. Но дело это серьёзное, и решать – только тебе“».
Студентом МГУ он стал, если судить с точки зрения нынешних реалий, элементарно: отправил заказным письмом документы в приёмную комиссию юридического факультета – получил уведомление: «Зачислен с предоставлением общежития». Принят без экзаменов, даже собеседования не удостоился. Потому что социальное происхождение почётное: из крестьян, да к тому же есть правительственная награда – орден Трудового красного знамени, политически безупречен – кандидат в члены ВКП(б). Русский – национальность в те годы, когда велась бескомпромиссная борьба с космополитизмом, имела значение.
М. С. в Москве.
С деревянным чемоданчиком, который набит продуктами, он прибывает на Курский вокзал. Первый дальний выезд. До этого он лишь один раз был в Ставрополе. Почти 20 лет прожил безвыездно в Привольном. И сразу – Москва!
При нём справка, подписанная председателем сельсовета: такой-то отпущен из села Привольное для учёбы. Колхозники тогда были лишены многих прав, в том числе и права иметь паспорт. Так что был М. С. беспашпортным.
«Мы смотрели на университет как на святилище и вступали в его стены со страхом и трепетом…» – сказано было в 1838 году Иваном Александровичем Гончаровым. Нечто похожее – страх, трепет, величие – испытывал в сентябре 1949 года и М. С. Контраст был слишком разительный: деревня, где всё просто, понятно, знакомо, всех знаешь и тебя все знают, и гигантский город – непонятный, пугающий, но и манящий, красивый, разнообразный, многолюдный. Человеческое общение интенсивное.
Учиться М. С. нравилось. С первого дня всё было упоительным – лекции, семинары, предметы, удалая общежитская жизнь. Как он сам пафосно выразился: «Во мне горел огонь любопытства и желания узнать и понять всё. К третьему курсу я мог на равных участвовать в студенческих дискуссиях с самыми способными однокурсниками».
В те годы среди студентов МГУ ходила в списках поэма «Евгений Стромынкин» – смешная, колючая. В ней реалии физфака, но к М. С. можно отнести такие строки:
Встречал ли ты провинциала,
Что первый раз попал в Москву?
Как шику нашего в нём мало,
Какой сумбур в его мозгу!
Ему всё ново, чуждо, странно…
На первом курсе ощущалось, что М. С. из провинции. Многого не знал, о многом не подозревал. Чтобы догнать других, занимался по 12–14 часов. Спасала память – прочная, надёжная. Был самолюбивым, во всём ему хотелось быть первым. По воспоминаниям тех, кто его тогда знал, М. С. был в меру открыт, но и в меру коварен. Всегда готов помочь, но себе на уме. Активист, общественник, честолюбив без меры, но и трудолюбив, отзывчив. Общителен, но настоящих друзей не обрёл, точнее, не видел в них особой нужды, но и особняком не держался, всегда с людьми.
Человек он компанейский, быстро сошёлся с однокурсниками, знал многих и с других курсов. Нина Римашевская училась с ним в одной группе, вспоминает: «Я звала его: Мишка, Мишка, где твоя улыбка? Была популярна тогда песня с такими словами». Римашевская станет потом известным социологом. И добавляет: «Он не вызывал никакого интереса. Я запомнила его на семинаре по марксизму-ленинизму. У нас была преподаватель – нервная, дёрганная женщина. Приходит в кабинет, говорит: „Сегодня мы проходим тему: работа Маркса „18-е брюмера“. Кто готов отвечать? Горбачёв? Давай Горбачёв!“ И ставит какой-нибудь вопрос: „Как ты к этому относишься?“ Мишка встаёт и сходу: „Любой вопрос надо рассмотреть с двух сторон: вот если так посмотреть, то будет это, а если так – будет совершенно по-другому…“»
На курсе его с некоторой иронией называли знатным комбайнёром.
Образовался у М. С. на факультете и круг дружеского общения. М. С. включает в него больше двадцати человек. Студентом общался с людьми, которых в будущем настигнет известность. Например, с Юрием Левадой – он станет знаменитым социологом. Познакомился с Мерабом Мамардашвили, чьи идеи в будущем овладеют умами общества. Близок был с чехом Зденеком Млынаржем – он станет одним из руководителей компартии Чехословакии, а после 1968 года диссидентом и эмигрантом. Но хоть М. С. и называет их друзьями, но вряд ли это было так: то была студенческая дружба. После окончания МГУ тесных отношений ни с кем из них не поддерживал.
В 1952 году М. С. стал полноценным членом партии – до того кандидат. Напрягла проблема: прошлое дедов. Оба имели чёрную метку в биографии. Дед Пантелей 14 месяцев отсидел – без суда и следствия. Деда Андрея высылали в Сибирь – тоже без всякого суда. Когда М. С. в Привольном принимали в кандидаты ВКП(б), на этих фактах не сосредотачивались – люди все свои, прекрасно осведомлены, как всё обстояло на самом деле: несправедливо поступили и с тем, и с другим. А в Москве обязательно зададут неудобные вопросы, и как отвечать, чтобы не захлопнулась дверь в храм избранных?
Написал отцу – у того при приёме в партию должна была возникнуть точно такая же коллизия. Ответ получил, когда приехал на каникулы в Привольное. Сергей Андреевич сказал: «Ничего не писал. В партию перед боем принимали – какие вопросы, кого куда и за что сослали. На смерть шли».
М. С. не на фронте, потому ему пришлось подробно объяснять парткому университета: кого из родственников привлекали?.. за что?.. куда ссылали? Приняли в партию, которую он через 33 года возглавит.
«Постепенное интеллектуальное возмужание, – пишет М. С. в воспоминаниях, – стремление к осмыслению происходящего в жизни делали невыносимым схоластическое, начётническое отношение к учебному процессу, чем грешили некоторые преподаватели, видевшие в студентах лишь объект идеологического натаскивания. Было в этом что-то оскорбительное, унижающее человеческое достоинство».
Из дня сегодняшнего учёба в советском вузе сталинских времён представляется скучной, унылой из-за того, что предметы были предельно идеологизированы, особенно на гуманитарных факультетах, и уж тем более на юридическом. Диалектический материализм, исторический материализм, научный коммунизм, политэкономия социализма… Сами по себе эти предметы ничего особенного не представляют, вполне можно их изучать, но если не навязывают, как единственно верные, вот тогда и возникает неприятие. Учебники марксистско-ленинской философии приходилось заучивать чуть ли ни наизусть и слово в слово пересказать на экзамене.
Ну, и естественно, «Краткий курс истории ВКП(б)» – куда ж без него юристу? Впрочем, как и студенту любого факультета, любого вуза.
«Учебный процесс, казалось, был нацелен на то, чтобы с первых недель занятий сковать молодые умы, – пишет М. С. – вбить в них набор непререкаемых истин, уберечь от искушения самостоятельно мыслить, анализировать, сопоставлять. Идеологические тиски в той или иной мере давали о себе знать и на лекциях, семинарах, в диспутах на студенческих вечерах».
Но для некоторых несамостоятельность в мыслях весьма удобна: определены чёткие рамки размышлениям, поведению в обществе – проще жить. Редко кто из студентов задумывался над примитивностью того же «Краткого курса». Всё разложено по полкам – пользуйся. Как выразился один современный деятель: не рефлексируй – распространяй! Существовал негласный норматив: Сталина цитировать в два-три раза чаще Ленина и в пять-шесть раз чаше Маркса и Энгельса.
Было ли у М. С. в таких идеологических тисках интеллектуальное возмужание? Было ли стремление к осмыслению? Вряд ли. Он же был комсомольским активистом, а это несовместимо с осмыслением. М. С. не задумывался о смысле государственной политики. Всё же инстинкт самосохранения был на страже. У кого этого инстинкта не было, те не выживали. Или награждались 58-й статьёй с соответствующими последствиями – лагерь, лесоповал, Магадан.
Но совсем подавить интеллектуальный поиск даже сталинской системе не удалось.
В ту пору можно было найти у букинистов Бердяева, Шестова, других русских идеалистов начала века. Мамардашвили вспоминает: «Помню, можно было найти все книги Розанова, Бердяева, русские переводы Ницше, Фрейда – всё, что угодно!» Бери, вникай, развивайся. Но М. С. по букинистическим не ходил, Розанова и Бердяева не читал.
Анатолий Сергеевич Черняев, будущий помощник Генерального секретаря Горбачёва, вспоминает: «Сколько же я перечитал самой серьезной, самой немарксистской, самой философской литературы! И сколько я повыписывал из неё – уйма. И это в разгар культа личности, до которого в душе мне не было никакого дела. Я жил отдельно от внешней идеологической среды. И ни до, ни во время, ни после войны культ, сталинизм никак не отразились на моём внутреннем развитии. Я жил по законам московской интеллигенции. Никогда у меня не было ненависти к белогвардейщине, никогда я никого, включая Троцкого, не считал врагами народа, никогда не восхищался Сталиным и всегда во мне вызывало отвращение его духовное убожество. Никогда не исповедовал официальный марксизм-ленинизм».
Такое про себя М. С. не мог сказать. Никто вслух не формулировал, но в уме все держали правило: бойся своих мыслей, любое брошенное мнение, противоречащее линии партии, таит опасность. М. С. свидетель, как развёртывались послевоенные идеологические кампании – против низкопоклонства перед Западом, космополитизма. А борьба с уклонами в литературе, кино, музыке, генетике, языкознании… Видел, как беспощадно, иезуитски прорабатывают ни в чём не повинных людей. Чтобы понять несправедливость этих экзекуций, много ума не требовалось. Но и хватало ума, чтобы не протестовать.
На смену энтузиазму послереволюционных, довоенных лет пришёл умеренный скепсис, критическое осмысление происходящего, стремление разобраться, почему история страны развивается так, а не иначе. Возникали смутные подозрения о том, что и партия не всегда права. Бовину запомнился разговор со старшим товарищем, тот сказал ему перед вступлением в ВКП(б): «Я уверен, что ты будешь хорошим коммунистом. И я хочу сказать тебе, что наша партия серьёзно больна…» – и далее перечислил хорошо известное сегодня: фальсифицированные процессы над врагами народа, выселение народов, бездарность Сталина в первый период войны, отсутствие внутрипартийной демократии, нетерпимость к духовной независимости, к свободе мнений… Бовин сделал вывод: «Моё политическое образование началось».
Игорь Дедков, вспоминая о годах учёбы в МГУ, на эту тему: «Помню, как меня агитировали в партию. „Зачем ты тянешь, у тебя не будет хода, ты ставишь крест на своём будущем“. Я примирял противоречие: политическую апатию и несамостоятельность, косность и пошлость окружающих я соотносил с великими идеалами революции, с выношенным образом коммуниста-революционера, мучился, не находя точек соприкосновения, и не найдя их, писал заявление, думая о Революции».
Это было искренне чувство: дума о Революции. Октябрьской 1917 года, разумеется.
Александра Николаевича Яковлева в 1947 году послали в Москву на учёбу в партийную школу. И у него о независимости мысли: «Хоть это и был 47-й год, на семинарах мы говорили всё, что хотели, свободно спорили. Наверное, там действовал запрет на работу КГБ в партийных учреждениях».
Можно жить при любом режиме – и быть свободным. Даже при сталинском режиме, при большевистском. Свободным, понятно, не политически, а духовно.
У первокурсника физического факультета МГУ Евгения Велихова, будущего академика, нашёлся просветитель по политическим вопросам: «Знакомый профессор организовал меня и моего школьного друга Гришу в кружок по изучению сталинской фальсификации истории. Это тянуло уже на хорошую 58-ю статью. Но никто не проболтался, и обошлось».
М. С. таких учителей не встретил. У него преподаватели, как он сам определяет, начётники. Начётник – это человек, который много читает, но механически и некритически усваивает прочитанное. Преподавателей понять можно. Если учение Ленина-Маркса единственно верное, то никакой отсебятины. Камикадзе на университетской кафедре не мог появиться. Ни одна строчка из работ Ленина не подвергалась сомнению. Труды Сталина сразу по выходу признавались гениальными. И никаких толкований, не говоря уж о сомнении не допускали. Когда в 1952 году вышла работа Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР», то преподаватели поступали просто: боялись даже пересказывать её своими словами – зачитывали на лекции сей великий труд постранично.
На период учёбы М. С. пришлась знаменитая кампания по искоренению космополитизма. Мимо юрфака она не могло пройти – факультет идеологический, на острие политической бдительности. Борьба принимала абсурдные формы. Профессора Юшкова, авторитетного историка государства и права, всю жизнь посвятившего изучению Киевской Руси, назначили безродным космополитом. М. С. пишет в воспоминаниях: «Мы любили лекции Серафима Владимировича. Это были даже не лекции, а, скорее, беседы в гостиной, увлекательные рассказы о далёких временах, о жизни наших предков. Предметом своим профессор Юшков владел блестяще. Но мы не раз и по отношению к нему допускали своего рода идеологические розыгрыши, вроде такого: а почему, уважаемый профессор, вы избегаете в своих лекциях ссылок на классиков марксизма-ленинизма? И тогда он лихорадочно открывал вместительный портфель, извлекал из него одну из своих книг и, надев очки, искал соответствующие высказывания».
Юшкова и определили в безродные. Это было настолько абсурдно, что и опровержению вроде бы не подлежало. На заседании учёного совета, на котором профессора подвергли проработке, чего он только о себе не узнал. В конце обсуждения, которое правильнее назвать экзекуцией, Юшков поднялся на трибуну и, вместо того чтобы развернуть доводы в свою защиту, произнёс только одну фразу: «Посмотрите на меня!» Профессор стоял перед аудиторией в рубахе-толстовке, подпоясанной шнурком, держа в руках поношенную соломенную шляпу, олицетворяя всем обликом своим истинного русского интеллигента. Ну какой же это космополит? Проработка Юшкова была прекращена.
Но вопрос: а как это отразилось на мировоззрении М. С.?
Складывается впечатление, что никак. Чувствовал он, что все эти проработки несправедливы? Чувствовал. Но эта несправедливость шла от партии, членом которой он был, потому должна быть справедливой. Получается, она несправедлива? Голова раскалывалась от такой дихотомии. А у кого не раскалывалась? Большинство из тех, кто прошёл через ад проработок, не сомневались в правоте партии. М. С. пишет: «Мы были детьми своего времени. Если некоторая часть профессуры, как мне сегодня кажется, вынужденно следовала правилам игры, то мы, студенты, принимали положения изучаемых дисциплин как данность, искренне и убеждённо».
«Дело врачей» – тоже должно было заставить задуматься. Тем более, что коснулась тех, кто рядом. М. С. с первого курса сошёлся с Владимиром Либерманом – это был умудрённый, здравомыслящий человек. Казалось, что он прочитал абсолютно все книги. Весёлый, неунывающий. Прошёл рядовым всю Отечественную. Отмечен боевыми наградами. Однажды Либерман не пришёл на занятия. А когда появился, то поразил однокурсников подавленным состоянием. Естественный и простой вопрос «Что случилось?» вызвал у него, крепкого мужика, слёзы. Рассказал: ехал в трамвае, улюлюкающая публика, обдав градом оскорблений и ругательств, выбросила его из вагона.
«Я был потрясён», – вспоминает М. С.
До приезда в Москву он вообще никогда не сталкивался с еврейской темой. И что такое антисемитизм понятия не имел. Но заставил ли М. С. случай с Либерманом, да и вся компания по искоренению космополитизма задуматься?
И другие стороны жизни – неприглядные, идущие поперёк пропагандистских штампов – открывались перед М. С. Он был одним из руководителей агитколлектива в избирательную компанию. Комедия, если задумываться: при системе, когда из одного кандидата выбирали одного депутата, организовывалась широкая пропагандистская кампания.
Студентов на месяц освободили от занятий, чтобы они уговорили народ пойти проголосовать за единый блок партийных и беспартийных – существовала тогда такая забавная политическая формулировка. А на уговоры сил тратили немало. Явка должна быть близкой к стопроцентной. Чем простой народ изуверски и пользовался: выкатывал агитаторам ультиматумы.
М. С. и его команде пропагандистов досталась Красная Пресня – тогда захудалый район. И почти в каждом доме будущие избиратели ставили условие: починишь крышу – пойдём голосовать, нет – уж извини, милок. А кроме крыши могло возникнуть и двери, и электропроводка, и зарплата маленькая, и нет места в детском саду для ребёнка… Отличился творческим подходом к агитации один из аспирантов, член агитколлектива: он был сыном председателя азербайджанского колхоза, получал из дома посылки с фруктами, сластями – раздавал их избирателям. И в день голосования привёл всех без исключения на избирательный пункт за час до его открытия.
Уровень образования в МГУ начала 50-х годов был посредственным. На биологическом факультете проклинали генетику, на физическом – воинствующий идеализм. Филологи не знали значительную часть книг русских и советских писателей, которые будут изданы во времена перестройки. Имена западных авторов кроме некоторых идеологически выдержанных и не слышали На юридическом искусство составления обвинительных речей изучали по выступлениям Вышинского, а понятие «правовое государство» подавалось как проявление буржуазной идеологии – реакционное, антикоммунистическое. На философском плотно изучали труды Маркса, Энгельса, Ленина и, разумеется, Сталина.
Но есть и благоприятные впечатления о том времени. Георгий Шахназаров, в начале 50-х аспирант Института государства и права, утверждает: «При тиране Сталине политическая жизнь была намного интенсивней, чем при милейшем Леониде Ильиче». К сожалению, Георгий Агаршакович не расшифровывает, что он конкретно имеет в виду под интенсивной политической жизнью.
Анатолий Черняев, будущий помощник генсека Горбачёва, свидетельствует иное: «Помнится и другое – безразличие в студенческой среде к политической жизни. Конечно, были активисты, искавшие постов любого значения и находившие себя в общественной работе. Но в массе, в особенности среди тех, кто ко мне тянулся и с кем я хотел общаться, интереса к такой самодемонстрации не было».
