Не лежала душа к прокурорской работе
М. С. – выпускник юридического факультета. А что, собственно, значило в советских условиях – выпускник юрфака? Это человек, который призван утверждать право государства на насилие, а уж в насилии советское государство знало толк. И где юристу Горбачёву внести свой вклад в насилие?
Перед М. С. несколько путей – прокуратура, суд, органы правопорядка, КГБ, наука, партийно-комсомольская карьера. Его сокурсники в основном пошли в науку. И он имел такую возможность – профессор Истомин предложил поступить в аспирантуру на кафедру сельскохозяйственного права. Но бурная, бодрая натура М. С. не сочеталась с кабинетными исследованиями. Да к тому же он был уверен: «С так называемым колхозным правом мои отношения были выяснены до конца. Я считал эту дисциплину абсолютно ненаучной». Ну, так если ненаучная, вот он шанс – проявить себя первопроходцем, внести науку в важную сферу.
Не воспользовался шансом.
Видимо, причина в другом: он природой создан для общественной деятельности, потому ему скучна научная карьера – ассистент, доцент. Ну, стал бы, как Собчак, профессором. Язык у М. С. подвешен – лекции бы из него лились вольно. Не привлекла М. С. аспирантура.
Пойти в органы? В те годы – после низвержения Берии – в министерстве госбезопасности была проведена основательная чистка кадров, вакансий объявилось предостаточно. Но и чекистская романтика не увлекала его. Да к тому же в годы войны М. С. находился на территории, занятой врагом, что рассматривалось как компрометирующее пятно в биографии, даже если и очутился в оккупации несовершеннолетним и не по своей воле.
Оснований беспокоиться за своё будущее у М. С. не было. Московский университет дал ему больше, чем юридические знания, – он опробовал себя как комсомольский деятель, и эта сладкая возможность быть лидером среди студентов удовлетворяла его тщеславие и амбиции, которые у него были весьма сильны. Активность в комсомоле и позволяла ему строить прочные планы своей судьбы. М. С. как комсомольский активист входил в комиссию по распределению и знал, что он в числе 12 выпускников, которых направляли на работу в Прокуратуру СССР.
А Р. М. ждала аспирантура, она сдала кандидатские экзамены, подступалась к диссертации.
30 июня 1955 года М. С. получает письмо из Прокуратуры СССР: просим приехать для обсуждения условий работы. В хорошем настроении отправляется он на Пушкинскую 15 – по этому адресу располагается Генпрокуратура. И что же он слышит в желанном здании: «Использовать вас для работы в органах Прокуратуры СССР не предоставляется возможным».
Поворот!
Неожиданный, неприятный.
Почему не предоставляется возможным? Неожиданная причина выясняется. Оказывается, правительство постановило: выпускников юридических вузов в органы прокурорского надзора не брать! Почему? А как раз начала разворачиваться реабилитация жертв сталинских репрессий, и в ЦК КПСС пришли к выводу: потому и случились репрессии, что проводили их молодые, не имевшие профессионального опыта люди. И чтобы этого не повторилось, молодых не подпускать к прокуратуре Союза.
Естественно, в эти тонкости кадровой осторожности М. С. не посвящают, об этом ему станет известно, когда он уже станет Генеральным секретарём. Комиссия по распределению предложила М. С. на выбор: областная прокуратура Томска или Благовещенска, республиканская прокуратура Таджикистана, должность помощника прокурора в подмосковном Ступино.
Что выбрать?
Были у М. С. и варианты зацепиться за Москву. Но пугала проблема жилья – острейшая тогда и на долгие годы. И решили они с Р. М.: поедут в Ставрополь. Всё ближе к его родительскому дому. Если что – отец, мать помогут. «Размышляли мы с Раисой Максимовной над этими предложениями недолго, – вспоминает М. С. – Зачем ехать в незнакомые места, искать счастья в чужих краях? Ведь и сибирские морозы, и летний зной Средней Азии – всё это в избытке на Ставрополье».
Логично.
В направлении М. С. на место работы значилось: «в распоряжение Прокуратуры СССР», зачеркнули «СССР» и поверх строки дописали – «Ставропольского края».
Круг жизненный замкнулся: домой, в Ставрополь.
Горбачёвы съездили к родителям Р. М. – представить М.С как мужа. Молодые и здесь натолкнулись на обиду. У отца и матери претензия: не пригласили их на свадьбу. Да к тому же разочарование: талантливая дочка вместо сияющей Москвы окажется в захолустье, каким тогда смотрелся Ставрополь. И ситуация один к одному как в Привольном: отец благосклонно принял избранника дочери, а вот с матерью, Александрой Петровной, разговор у М. С. не клеился.
Да что там не клеился! Не было разговора. Как утверждает М. С. его поначалу приняли за еврея – обликом смахивал на Рабиновича.
Ставрополь тогда действительно смотрелся если не захолустьем, то глубоко провинциальным. Старый, уютный губернский город. В основном двух – и трехэтажные дома, зелёные улицы.
Нравы – простые, патриархальные. Население – чуть больше ста тысяч.
Запомнилась М. С. огромная лужа перед педагогическим институтом – она сохранялась в любое время года. Избавиться от неё удастся, когда М. С. станет секретарём горкома партии. Промышленность в городе, как тогда говорили, местная – мясоперерабатывающий завод, мукомольный, маслобойный, мыловаренный, кожевенный. Не сказать, что дыра, но у человека честолюбивого вдохновения город не вызывал.
Но выхода у Горбачёвых не было.
М. С. принимают стажёром в краевую прокуратура. После работы у него одна забота – найти жильё. Процесс поиска строился так – идёшь по улице и спрашиваешь у сидящих на лавочках старушек: не сдаётся ли у кого комната? Обошёл М. С. почти все улицы – не нашёл. Коллеги посоветовали: обратись к маклерам. Дали заветный адрес владельца, как сегодня бы сказали, базы данных. Цена услуги 50 рублей, М. С. вручил деньги и получил адреса трёх домов. Один из них – на улице Казанской – и стал домом для Горбачёвых на четыре года.
Жильё – комната одиннадцать квадратных метров, печь. Удобства во дворе, вода из колодца. Из окон – вид на прекрасный старый сад. Из обстановки узкая железная кровать с сеткой, провисавшей чуть ли не до пола. Спать на ней – мучение, а уж если вдвоём, то мучение двойное. Стола не было – под него М. С. приспособил фанерный ящик, в котором отравил багаж из Москвы. Купил два стула. Одежда – на вешалке. Плата – 250 рублей в месяц, это четверть зарплаты М. С. Уголь, дрова, керосин – забота постояльцев.
С хозяевами повезло – интеллигентные пенсионеры. Учителя.
Подробно описываю быт, чтобы было ясно: М. С. и Р. М. знали, что такое скудное существование. Не потому ли, когда они вошли в верховную власть и перед ними открылись возможности, проявилась страсть к роскошным дворцам и апартаментам. Настрадались в молодые годы, вот и прорвалась жажда пожить как белые люди.
Проработал М. С. в прокуратуре ровно 10 дней. Успел ознакомиться с документом, поступившим из обкома партии: «ЦК КПСС с особой силой подчёркивает, что в отношении вражеского охвостья у нас не может быть двух мнений по поводу того, как с ним бороться. Диктатуру пролетариата по отношению к антисоветским элементам должна быть беспощадной. Коммунисты, работающие в органах прокуратуры, суда и государственной безопасности… должны быть бдительными к проискам враждебных элементов…».
Заскучал.
Не лежала душа к прокурорской работе. В университете он был боевым комсомольским деятелем. Ему это нравилось – быть в гуще народа, творить, придумывать, поднимать массы на великие дела. А перекладывать бумаги – и что ещё могли поручить стажёру? – это не для него.
Решил М. С. разведать возможности работы в комсомоле. Пришёл к заведующему организационным отделом крайкома КПСС Николаю Тимофеевичу Поротову. Устно представил, как сегодня бы выразились, резюме: местный, из деревни, выпускник МГУ, с комсомольской работой не просто знаком, а был секретарём комитета комсомола университета – фигура немалая. Поротов выслушал его с интересом. Глянулся М. С. партийному товарищу. Он направил его к первому секретарю крайкома комсомола Виктору Мироненко. И ему М. С. понравился энергией, открытым взглядом, знанием марксистско-ленинской теории, да и диплом знаменитого МГУ – весомый аргумент в пользу кандидата.
Берём!
Было в М. С. обаяние, с первой встречи умел он понравиться кому нужно.
Должность определили – заместитель заведующего отделом пропаганды и агитации. Для сравнения: приблизительно в это же время Александр Николаевич Яковлев, будущий соратник М. С. по перестроечной истерии, уже надёжно освоился в аппарате ЦК КПСС.
Но встала проблема: М. С., как выпускник вуза, обязан отработать три года по месту распределения. Конфликт интересов. Прокурор края Василий Николаевич Петухов был крайне раздражён. Но и первый секретарь крайкома комсомола фигура весомая, Мироненко через крайком КПСС согласовал переход молодого специалиста на комсомольскую работу.
М. С. сообщит в письме Р. М.: «Со мной побеседовали и, обругав кто как хотел, согласились на мой уход в крайком комсомола». Когда М. С. изберут генеральным секретарём, Петухов, тот самый прокурор, напишет ему: «Сегодня я с огромным удовлетворением думаю о том, что поступил тогда правильно, не встав на Вашем жизненном пути».
Комсомольская работа – сегодня ни понять, ни объяснить молодым, что это было за занятие. Главная функция – проводить линию партию. Был даже такой замечательный слоган – «Партия сказала: „Надо!“, комсомол ответил: „Есть!“». В нём, в лозунге, немного смысла. Но, как выразился современный деятель, «ты распространяй, а не рефлексируй». Ну, тогда до такой тонкой штучки, как рефлексия, тогда не додумывались. Да и вообще сомнений никаких не возникало.
ВЛКСМ реальной властью, казалось бы, не обладал. То, чем занимались комсомольские работники, можно условно назвать ролевой игрой в управление. Они руководили первичными комсомольскими организациями, проводили пленумы, составляли отчёты, и при этом получали вполне реальный управленческий опыт. К тому же они находились в постоянном контакте с соответствующими структурами КПСС, то есть с настоящими управленцами. Они учились, они готовились взять управление в свои руки.
Была хорошо поставлена система кадровой работы. Сначала присматривались ко всем – часть переводили на ступеньку выше. Потом – на освобождённую работу в комсомольские органы. Там себя проявил – в партийные органы. А дальше – хоть до Кремля. Вот этот путь и прошёл М. С.
Кстати, ничем эта система не отличается от подготовки политиков на Западе. Там тоже у каждой серьёзной партии есть своя молодёжная организация. Через них прошли и Миттеран, и Камерон, и Тэтчер, и Клинтон…
Начинал М. С. с самой первой ступени комсомольской карьеры – был, как помним, секретарём комсомольской организации школы, а в МГУ – факультета. Член комитета комсомола университета. А это – больше чем райком комсомола.
В крайкоме комсомола М. С. приняли, как своего. Тогда в комсомольских комитетах всех уровней было полно славных простых ребят и девчат. Они были наивны и непритязательны. К комсомольской деятельности относились ответственно. Это позже, во второй половине 60-х годов начал выкристаллизовываться особый тип комсомольского бюрократа, функционера, которые сочинили выражение сидеть на комсомоле. У Бовина такие наблюдения над комсомольским активом того времени: «Любопытный народ были эти комсомолята. Ловкие, оборотистые, зубастые. Настоящие доктора бюрократических наук, академики интриг. Беспринципные, циничные. Готовые служить любой власти, если эта власть готова оставлять кусочек властного пирога младшим братьям по аппаратному разуму».
К М. С. это относится в значительной мере.
М. С. на первых порах строил из себя столичную штучку. Крайкомовские ласково посоветовали ему: «Знаешь, Миша, мы тебя уважаем и за знания, и за человеческие качества, но ребята в аппарате обижаются, когда в разговорах с тобой выглядят как бы неучами или хуже того – дураками. Разве их вина, что кончали они лишь вечернюю десятилетку?» Понял М. С., что не нужно чересчур демонстрировать свою учёность и козырять знанием Римского права.
Комсомольская работа – это встречи с людьми, новые знакомства. Разговаривать М. С. умел, любил. Болдин, его помощник уже в генсековские времена, свидетельствует: «Та пора оставила в его душе много добрых воспоминаний. Нередко вечерами он вспоминал те годы, рассказывал, как мотался по станицам, проводил собрания, организовывал диспуты и ответы на вопросы».
Первая командировка М. С. – на село. Поручено проверить, как выполняется постановление крайкома о подъёме животноводства.
Жизнь ужаснула М. С.
Уж, казалось бы, его, который знает крестьянский быт, крестьянский труд, невозможно чем-то поразить. А вот поразила неприглядная действительность. Он так описывает впечатления от командировки: «Внизу, в долине, по обе стороны речушки Горькая Балка, раскинувшись километров на двадцать лежало село. Насколько хватало глаз виднелись хаотично разбросанные низкие мазанки, курившиеся дымком, чёрные корявые плетни… Где-то там, внутри этих убогих жилищ, шла своя жизнь. На улочках ни души. Будто мор прошёл по селу… И я подумал: вот почему бежит из этого Богом забытого села молодёжь. Бежит от заброшенности, от этой жути, от страха быть похороненным заживо. Я стоял на пригорке и думал: что же это такое? Разве можно так жить?»
Вопрос разве можно так жить? – подразумевает ответ: нет, не можно! Надо что-то делать! А что делать? Кажется, что даже став генсеком, чьё могущество простиралось на одну шестую часть планеты, М. С. так и не нашёл вразумительного ответа на этот вопрос. Только и сформулирует примитивное: больше социализма! А как понимать социализм, и что такое больше – неизвестно. Но мы забегаем далеко вперёд.
Он был одинок в Ставрополе.
С другими комсомольскими деятелями отношения чисто служебные. Впечатления о работе, о командировках переполняли его, а обсудить – не с кем. Самый близкий, родной человек – в Москве. Потому раза два-три в неделю писал письма Р. М. Она хранила их. В книге «Я надеюсь…» опубликовала отрывки из некоторых. Вот один из них: «Сколько раз я, бывало, приеду в Привольное, а там разговор о 20 рублях: где их взять, при том что отец работает круглый год. Меня просто захлёстывает обида. И я не могу (честное слово) удержать слёз. В то же время думаешь: а ведь они живут ещё неплохо. А как же другие? Очень много надо ещё сделать. Как наши родители, так и тысячи таких же заслуживают лучшей жизни».
Люди заслуживают лучшей жизни… Заслуживают – это да, но почему эта лучшая жизнь не наступает? Война, бесспорно, обрушила многое. Но всё равно пусть медленно, пусть по сантиметру, но жизнь должна улучшаться… М.С не заметил, что улучшается: Привольное осталось таким же, каким было, когда он уехал на учёбу в Москву. И люди всё так же тяжело трудились, а жизнь, как и до войны, оскорбительно нищенская.
И ощущение: никакого просвета впереди. А он должен воодушевлять юных на великие дела. А как? Что говорить людям? Рисовать картины светлого будущего? Верил ли он сам в светлое завтра? Он же видел, как его родители трудятся от зари до зари – и нищие. А ведь не бездельники, не лентяи. Да тут ещё Никита Сергеевич выдвинул лозунг: «Догнать и перегнать Америку!» Перегнать по всем показателям – по выплавке металла, по надоям молока, по косовице валков. М. С. искренне верил, что можно что-то сделать на родной земле.
Поездки по краю совсем не бесполезны – и для М. С., и для тех, к кому он приезжал. Комсомольцы – и не только они – собирались послушать приезжего. Тогда, говоря современным языком, на селе был информационный вакуум. Радиоприёмники – предмет роскоши, газеты доставлялись с большим опозданием, телевизор – вообще из области фантастики. Потому живой человек из столицы, – а Ставрополь для сельских всё равно что Москва, – оказывался в центре внимания. М. С. по приезде зазывали в клуб, который представлял обыкновенную избу, разве что размерами побольше. Народ устраивался с семечками по лавкам. А что приезжий мог рассказать? Да всё то же, что прочитает в «Правде» или «Комсомольской правде», «Блокноте агитатора», но и этого было достаточно, чтобы сойти за умного, знающего.
Комсомольская работа – это не только разговоры и политинформация. Это и организационная деятельность. То и дело вспыхивал то всесоюзный почин, то ударное начинание, то пропагандистская кампания. И нужно было, как тогда выражались, поднять комсомол на… На что поднять – тут уж заботились партийные органы. Тогда правил Хрущёв, а он был большой затейник. То одно придумает, то другое. Одна пропагандистская кампания за другой: кончается неделя ухода за утятами, начинается месячник прополки кукурузы, потом все на вахту в честь революционной даты… И всё согласно тому же железному лозунгу «Партия сказала: „Надо!“, комсомол ответил: „Есть!“».
Отсебятина не приветствовалась. М. С. почувствовал это на себе.
Человек он был чувствительный. Увидел страшную картину в селе Горькая Балка. А сколько жалоб посыпалось на него, когда начал разговаривать с людьми. Для народа он не инструктор крайкома комсомола, а важное государственное лицо. И возникла у М. С. идея: организовать кружок культурного и политического просвещения молодёжи. С этой идеей он пришёл в райком партии – к секретарю. Казалось бы, дело благое. Секретарь выслушал – ничего не сказал. А возвращается М. С. в Ставрополь – его тут же вызывают в крайком партии. Говорят: «Поступил сигнал от секретаря райкома, что приезжал какой-то Горбачёв из крайкома комсомола и, вместо того чтобы наводить порядок, укреплять дисциплину и пропагандировать передовой производственный опыт, стал создавать показательные кружки». М. С. был ошарашен: он же из самых лучших побуждений собирался заниматься просветительской работой, а ему предъявляют обвинение.
Активно он себя проявил. Крайкомовский работник о нём скажет: «Честолюбив был. Честолюбие у него не дешёвого пошиба, не направлено на собирание наград, орденов, званий – все эти символы его мало тешат, а преломляется в стремление совершить нечто значительное на благо стране и миру. Приемля достаточно спокойно хвалу и клевету, небезразличен к отзывам о себе людей выдающихся, к которым сам относится с почтением».
Сказано высокопарно, но суть натуры М.С отражена точно. У каждого времени своя правда, которая быстро изнашивается, и уже в следующий период истории она, эта самая правда, звучит выспренно и смешно.
Время, когда начиналась комсомольская карьера М.С., было необыкновенное. Оттепель. Её благотворное влияние чувствовалось в основном в Москве. В провинции советская жизнь продолжалась почти по-сталински, угрюмо и заунывно. Однако мрачное однообразие стало покрываться трещинами. Вдруг отношение к Сталину стало меняться: вроде остаётся в статусе вождя, а в очередную годовщину его смерти в «Правде» статья, удивившая проницательных людей сдержанностью оценок его вклада в историю. И не собрали помпезное заседание в Большом театре.
Люди стали высказывать осторожное неудовольствие в адрес властей. И вглядывались в собеседника: какова реакция? Держать в себе боль не было сил, но и боязнь: а если донесёт?
Но войны боялись. Как же тогда боялись войны! Пьеса Володина «Пять вечеров» заканчивается фразой: «Лишь бы войны не было…»
Заканчивает университет Р. М., приезжает в Ставрополь.
С устройством на работу возникли нежданные сложности – не брали её никуда. С дипломом МГУ! А объяснение простое: в те времена в несуразных масштабах готовили преподавателей марксистско-ленинских дисциплин. В Ставрополе знатоки истмата и диамата держались за место, чуть ли не вцепившись в него зубами. Только когда М. С. обрёл влиятельность в партийных органах, удалось пристроить Р. М. преподавателем в медицинский институт.
Она очень старательная. К лекциям готовилась как к экзамену. Но было в ней что-то неживое, холодное. Не было в ней обаяния. И слишком поучающим тоном она читала предмет. Р. М. не учила, а демонстрировала свою учёность. Чехов обозначил подобный тип в образе Лиды Волчаниновой из рассказа «Дом с мезонином». Студенты преподавательницу Горбачёву не любили. Утомляла она их занудливыми лекциями. На экзаменах строга до предела. Вот слушаешь М.С., и пусть даже он городит нечто несуразное, а попадаешь под его обаяние. Умеет он сделать тебя своим сторонником. Р. М. не умела быть простой, открытой. Хотя очень старалась. Не вредная, не злая, не подлая, но её в институте не любили.
По своему воспитанию, по образу мыслей Р. М. была бескомпромиссной сторонницей коммунистического мировоззрения. Этому она учила и студентов, воспитывая их в духе верности марксизму-ленинизму. М. С. позже как бы в шутку хвастал: все в семье, разве что кроме малолетних внучек, верные члены КПСС, а Р. М. возглавляла (слова генсека) «нашу домашнюю партийную ячейку». И не только возглавляла ячейку, но и была её душой и идеологическим центром, определяла политику. Принимая решения, она проводила их в жизнь, добивалась, чтобы член домашней ячейки М. С. реализовал выработанную линию на уровне всей компартии Советского Союза. Но до этого ещё надо дожить.
«Это наши слёзы отлились…»
Наступил удивительный 1956-й год.
Многим разорвал сознание доклад Хрущёва на ХХ съезде.
Доклад стал для страны шоком. Людям, родившимся после 1990 года, не понять, почему этот доклад стал рубежным в истории – сегодня невозможно удивить публику каким-либо документом. А в истории немного подобных документов. Принципы Мартина Лютера, например. Или публицистический всплеск, который дал толчок Великой американской революции. Подобным документом и стал доклад Хрущёва.
От доклада Хрущёва партийные работники впали в растерянность. По сути КПСС представляла собой организационную пирамиду, и на каждом уровне – от райкома и до ЦК – сидел и проводил жёсткую политику свой мини-Сталин. Доклад Хрущёва если и не ниспровергал Сталина, но взваливал на него ответственность за репрессии. Доклад пошатнул пирамиду власти.
Был такой роман «Секретарь обкома», написал его писатель Кочетов. Главный герой первый секретарь обкома Денисов. Его переживания по поводу доклада Хрущёва в романе представлены так:
«Никогда не забудет София Павловна тех дней, когда вернулся Василий Антонович с Двадцатого съезда партии, на котором остро критиковали культ Сталина и последствия этого культа. Он рассказал ей всё, и они вместе всё заново переживали. Несколько недель они чувствовали себя больными, как будто от сердца каждого из них был отхвачен большой, очень важный, живой, пульсирующий кровью ломоть.
„Соня, Соня, – рычал он, страдая, – вся жизнь наша прошла с Ним, не мыслилась без Него, думалось: мы-то умрём, а Он все будет жить и жить. Ведь мы в Нём любили Ленина. Помнишь, как Он учил любить Ленина, помнишь 'Вопросы ленинизма'?“
Они доставали „Вопросы ленинизма“ и вновь перечитывали вдохновенные главы об Ильиче. „Соня, Соня, – говорил он, – ведь в Нём мы любили партию, нашу родную партию, которая вырастила нас с тобой, выучила, вооружила такой идеей, от которой жизнь трижды содержательней, осмысленней стала. Соня!..“»
Душераздирающая сцена. Но вряд ли в реальности были такие переживания. Да, потрясения были, и у многих глубокие. Так же, как и после смерти Сталина. Казалось, что небо упало на землю, что скорбь по усопшему вождю будет длиться десятилетиями. Но великое общенародное горе быстро испарилось. Жизнь есть жизнь.
Доклад повлиял на людей думающих, ищущих истину. Александр Николаевич Яковлев слушал доклад в зале съезда, вспоминает: «Я по характеру импульсивен, а то, что услышал от Хрущёва, звучало как призыв к совести. Дальше нельзя жить по-старому».
Для М. С. доклад откровение, открытие, но не оглушающее. Всё же в семье были пострадавшие от режима. И в семье Р. М. тоже репрессированные. Кстати, позже именно этим обстоятельством некоторые борзые аналитики будут объяснять, почему М. С. решился на реформы – будто бы это его месть Сталину за несправедливость по отношению к деду. Сложно сказать.
Нужна была разъяснительная работа по итогам ХХ съезда. М. С. послали в Ново-Александровский район. Секретарь райкома партии предупредил: «Откровенно скажу, осуждения культа личности народ не принимает». Ну, это известная поговорка: народ принимает… народ не принимает… А народ – это не единое целое даже в сталинские времена.
Что ж, были такие: не верим! И не верили яростно, зло: этого не было и не могло быть! С подобным убеждением они и умерли, на них не воздействует ни логика, ни факты. Молодые склонны ниспровергать авторитеты – они поддержали порыв Хрущёва. И поддержали люди более или менее образованные. Но самая большая группа вот с каким мыслями: да это было, но зачем обнародовать? Зачем выносить сор из избы, зачем будоражить народ? Есть в подобной позиции смысл. Да к тому же в народе извечное недоверие к начальству. И недоверие это переходило нередко в мстительность: так им и надо! Начальники нас гнобили, так что за дело Сталин их стрелял. Одна доярка сказала: «Это наши слёзы отлились всем тем, кто насильно загонял в колхозы и вообще притеснял народ».
Трагедия масштабная. Не все осознали смысл доклада, по-своему его толковали. Не только доярка, но и М. С. не понимали, что ХХ съезд перепахал не только историю страны, но историю коммунистического движения. Открылись бездны бесчеловечности, злодейства. Это заставляло людей плакать.
М. С. приходит к выводам: «Я понял, что нужны не публичные речи, а откровенные дружеские беседы. Свои наблюдения и предложения после этой командировки передал в крайком партии, и они вызвали интерес. Казалось, всё прошло сносно. Но удовлетворения я не почувствовал. У меня самого вопросов только прибавилось, многие из них оставались без ответа. И я понял, что одной из главных причин этого является сам доклад Хрущёва. Он носил не аналитический, не рассуждающий, а сугубо личностный, эмоционально-обличающий характер. Не доказывал, а бил по нервам. Сводил причины многих сложнейших политических, социально-экономических, социально-психологических процессов к дурным чертам личности самого вождя. Надо было идти по пути более глубокого анализа. Но, увы…»
Но, увы! У М. С. появится возможность пойти по пути более глубокого анализа – и что из этого вышло?
Комсомол отвечал: «Есть!»
Год в крайкоме комсомола пролетел как один день.
М. С. показал себя активным, работящим. В командировки ездил охотно. В Ставрополе обрёл круг знакомых. Он не то, чтобы был компанейским, своим в доску парнем, но вызывал доверие открытостью, отзывчивостью. Не был М. С. шаблонным, картонным. Когда выступал, то употреблял проверенные идеологические конструкции, но умел он их подать человечно, доходчиво, так искренне, что ему верили. Начальство партийное это приметило.
Выделялся М. С. среди других комсомольских работников, через год его поставили первым секретарём Ставропольского горкома комсомола. Это резкий скачок по карьерной лестнице. Он даже проскочил обязательную ступеньку – заведующий отделом крайкома.
Первый секретарь горкома ВЛКСМ. Это власть. Невеликая, признаем, власть.
Под его началом в горкоме около двух десятков человек, а в Ставрополе тысяч 20 комсомольцев. М. С. понимал: надо чем-то выделиться. Что-то эдакое придумать – деловое и звонкое. Он энергичен, креативен. Да и не по его характеру ограничиваться установленными рамками.
Придумал ученические производственные бригады в средних школах города. Выращивать цыплят. Звучит красиво. А на деле? Не хотели подростки после уроков ещё и с цыплятами возиться. Поработают дня два-три – разбегаются. Горком комсомола примет грозное постановление – не помогает. Да и что за глупость – взваливать на детей сложное дело.
Родилась другая идея: шефство над утками. В молодёжной газете звонкий лозунг: «Комсомолец! Что ты сделал за сутки для утки?». И тут М. С. проявил себя специалистом. Встретился с комсомолками, которые занимались курами и утками. Типичный отчёт молодой птичницы звучал приблизительно так: «Нас в звене пять человек. Мы вырастили три тысячи взрослых кур и пять тысяч молодняка. За прошедшие четыре месяца получили по 54 яйца на несушку. Имеем годовое обязательство получить по 140 яиц». Первый секретарь горкома интересуется, как и чем кормят. Комсомолка, запинаясь от волнения, докладывает. М. С. комментирует: «Вы даёте слишком много сухого зерна. Может, лучше давать пророщенное? Передовые птичницы обычно утром дают пророщенное. Потом мешанку. Потом дрожжевые корма, а на ночь дают сухое зерно».
Вот она типичная черта комсомольского и партийного работника – учить. Они, аппаратчики, во всём разбирались: как уток кормить, сколько удобрений в землю сыпать, как проводить зимовку скота… М. С., правда, ещё в комсомоле, но уже примеряет на себя мундир учителя жизни.
А с утками не получилось. По элементарной причине: не хватало кормов. А тех уток, которых вырастили, не было возможности перерабатывать, а живых торговля не брала.
Было тогда поветрие – дискуссионные клубы. Опять же веяние времени. При Сталине такое и вообразить было невозможно – дискуссии. Новшество неслыханное. Сегодня это кажется наивным: ну, собрались молодые поспорить. Сейчас в интернете такие дискуссии разворачиваются, да с таким пылом и жаром! А тогда просто собраться и поговорить на волнующую тему казалось прорывом в другую галактику. А уж темы какие наивные! Иногда даже кажутся детскими. Дискуссия о физиках и лириках, дискуссия о ветке сирени в космосе. О ветке сирени писатель Кассиль завёл дискуссию: «Некоторая часть молодежи, да и не только молодежи, стала доказывать, что в наше сугубо деловое время», в век атома искусство уже не может играть той роли, какую оно играло в прежние времена. Естественно, что это вызвало решительные возражения большей части нашей молодежи, которая почти единодушно присоединилась к тому мнению, что в межпланетном полёте космонавту будет нужна и ветка сирени». И такие споры взметнулись об этой сирени! Почитаешь сегодня – слюняво как-то, по-детски. А тогда всерьёз спорили.
Вроде бы никакого смысла у этих дискуссий не было. Кроме одного: люди выходили за рамки того, чтобы было определено идеологией. Началось, понятно, с Москвы, а потом распространилось по всей стране. И в Ставрополе появился городской дискуссионный клуб – М. С. приложил к этому руку. Тема первого диспута расплывчатая, безобидная: «Поговорим о вкусах» – видимо в пику известной максиме «О вкусах не спорят». Желающих подискутировать пригласили в Дом учителя.
Первая дискуссия прошла живо, хотя поначалу собравшихся пробирала скованность. Но разошлись – заспорили живо, задиристо, порой не жалея голосовых связок. Затем последовали вторая дискуссия, третья… Вроде бы что тут особенного – люди просто говорили. Но и как это много для того времени – высказаться, а то и выкричаться. В зале народу битком, сидели в проходах, на ступеньках. Кому не хватило места в гардеробе, держали пальто на руках.
Реакция определённого сорта публики последовала незамедлительно. Секретарю горкома партии стали звонить бдительные граждане: «В самом центре… Какая-то дискуссия… Явно буржуазная провокация!» Но горком партии позволил молодёжи порезвиться…
М. С. председательствовал на всех заседаниях клуба. Иногда приходилось брать вожжи в свои руки. Разгорелся, скажем, спор о культуре. Затрагивались разные аспекты проблемы. И молодой парень, ужасно волнуясь, стал говорить о культуре при социализме. О том, что культура – это прежде всего сам человек со всей его многовековой историей, а при социализме её сводят лишь к одной форме – к идеологии. И то, что молодым вбивают в головы, искажает само понятие культуры. Понятно, таким взглядам надо дать твёрдый идеологический отпор – М. С. берёт слово, говорит веско: именно социализм унаследовал и воспринял всё богатство духовного наследия человечества, только он открыл дорогу к культуре миллионам. Тут и другие вступили, привели неразумному пропасть аргументов о благотворности социализма для культуры.
Оппонент разбит в пух и прах. Но у М. С. возникло нечто вроде испуга: а не прикроют ли клуб? Вполне могли: дискутировать было позволено в ясно очерченных рамках, и малейшее сомнение в ценностях социализма не допускалось. К тому же верха были напуганы событиями в Венгрии, где восстание началось с дискуссий в клубе Петефи, который тоже был организован комсомолом – венгерским, разумеется. Члены клуба активно участвовали в подготовке в Венгрии революционных событий октября 1956 года.
