* * *
До ужина еще полчаса.
Мужчины уже вернулись с рудника: кто-то ушел к реке, кто-то ополоснулся прямо тут, во дворе. Снимаю просохшее белье с веревок.
Состязания уже послезавтра. Неделя моего проживания в одиночестве почти истекла.
Пересмешник рассчитывает «выиграть» меня... Хочу ли я этого? Определенно нет. Но будет ли с ним так же отвратительно, как с Пингвином? Сумеем ли мы ужиться?
Пустые мысли. Еще неизвестно, кто займет призовые места после Момота. Кто знает, кому еще из «холостяков» я могу приглянуться? Популярностью у мужчин не пользуюсь, но выбор у них невелик, так что загадывать бессмысленно.
Снимаю вещи, сворачиваю и складываю в таз. Одну за другой, следующую. Боковым зрением замечаю, как открывается дверь барака.
Чайка.
Та опасливо поглядывает по сторонам, а потом решительно выпрямляет спину и быстрым шагом направляется ко мне. Решила повторить подвиг подруги? Не боюсь, но минус в том, что сейчас драка не останется незамеченной.
Поворачиваюсь к женщине лицом, отодвигаю от себя таз ногой — не хочу, чтобы он помешал мне снова. Однако не вижу в Чайке признаков агрессии: взгляд хитрый, бегающий, но не враждебный. Тем не менее не спешу расслабляться.
— Дело есть, — сообщает негромко, не забыв обернуться на дверь барака. Боится, что Кайра увидит, с кем та ведет переговоры?
Пожимаю плечом.
— Говори.
— Хочешь информацию — плати. — Губы собеседницы трогает неприятная улыбка.
Можно подумать, у меня есть чем ей заплатить. Не вздумалось же Чайке сочинять, будто всплыли какие-то важные сведения, а взамен обманом получить от меня обещание не приближаться к Пересмешнику ради Кайры?
— Я не торгуюсь, — огрызаюсь.
Не собираюсь никому ничего обещать. После ужина, как только стемнеет, у нас с Пересмешником запланирована вылазка по окрестностям, поэтому это проблемы Кайры — нравится ей наше с ним общение или нет.
— Тебе будет интересно, — не сдается Чайка. Опять оглядывается на дверь и заговорщически понижает голос еще сильнее: — Заколка.
— Что?
— Заколку свою давай — скажу. — А сама уже протягивает руку ладонью вверх.
Странный выбор, учитывая то, что у Чайки короткая стрижка.
Вначале думаю послать женщину подальше с ее сомнительным бартером, а потом протягиваю руку к затылку и расстегиваю заколку. Волосы рассыпаются по плечам.
— Забирай. — Без сожаления отдаю доставшуюся мне в одну из поставок Тюремщиков вещь. Типовая, такие заколки здесь в свое время были почти у каждой. Просто со временем потерялись или сломались, а моя — нет. Плевать, завяжу волосы шнурком.
В глазах Чайки появляется алчный блеск, будто ей отдали что-то по-настоящему ценное. Женщина торопливо убирает добычу в карман, не забывая снова обернуться на барак, подманивает меня к себе пальцем.
Осторожно делаю один шаг к ней.
— Ворон сказал, что Момот не хочет жить с Олушей.
Приподнимаю брови: неожиданно. Судя по тому, как он ее колотит, ему удается реализовывать с ней свои садистские наклонности.
— Мне что с того? — не понимаю.
Но Чайка мой вопрос игнорирует — ей нужно высказаться, иначе случится передозировка сплетнями.
— Момот говорит, Олуша все время ревет и стонет, а ему это не нравится.
Молчу, не перебиваю: быстрее выскажет, что накопилось, — быстрее отстанет, и я смогу продолжить работу. К тому же поднимается ветер, простыня, которую я не успела снять, хлопает под его порывами, будто птица гигантскими крыльями.
— ...Момот говорит, ему понравилось тебя пороть. Возбуждающе, мол, очень.
Сглатываю, к горлу подкатывает.
— Короче, хочет тебя прибрать к рукам и делать с тобой все, что ему захочется. — Окончание истории звучит по-настоящему радостно. Чайка собой безумно довольна, прямо-таки светится. Усмехается, поигрывает бровями, после чего дарит мне воздушный поцелуй. — Я знала, что тебе понравится новость, — победно завершает свою речь и разворачивается, чтобы уйти. — А за заколочку — спасибо, — бросает уже через плечо и торопливо, как и пришла, уходит в барак.
Во время этого монолога не произношу ни слова. Так и стою, не моргая глядя Чайке вслед, ногти впиваются в ладони.
Моя разделанная в мясо спина подействовала на Момота возбуждающе...
Спазмом скручивает желудок, и я еле успеваю добраться до туалета.
Кажется, сегодня ужин мне в горло не полезет.
* * *
— Ты чего такая зеленая? — Встречающий меня в дверях столовой Пересмешник тут же замечает неладное.
Говорит и выглядит так, будто правда беспокоится. Ах да, он же позвал меня с собой в разведку как человека, знающего местность.
— Укачало, — буркаю и быстрее ухожу к столу.
Есть мне теперь не хочется, однако не появиться на ужине — привлечь внимание Филина. А его мне за последние дни по горло хватит.
Пересмешник перехватывает меня за запястье, не останавливает, но замедляет, пристраивается рядом.
— Вечером все в силе, — подтверждает шепотом нашу утреннюю договоренность. Верно, за столом все сидят слишком близко — не поговоришь. — Зайду за тобой.
— Не надо. — Тут же вспоминаю, что Кайра каким-то образом умудрилась проследить, что этим утром он выходил из моей комнаты. Не хватало еще, чтобы она увязалась за нами на улицу. — Я вылезу в окно. Встретимся за бараком.
Пересмешник приподнимает брови, но не возражает. То ли потому, что план его устраивает, то ли причина в том, что мы уже подошли к столу и нас могут услышать.
Сажусь. Чувствую на себе пристальный взгляд.
Вскидываю голову: Момот. Сидит за соседним столом, но смотрит на меня. Определился с тем, чего (вернее, кого) хочет, и теперь пялится, осматривает, как товар перед приобретением. Осталось только стукнуть молоточком и объявить: «Беру!»
Поджимаю губы и отворачиваюсь. К горлу снова подступает.
— С тобой точно все нормально? — Пересмешник едва ощутимо касается моего плеча своим.
Качаю головой и тут же сама себе противоречу:
— Нормально.
Но нам уже подают еду, и Пересмешник оставляет меня в покое.
Ник, мои воспоминания, странные люди в лесу... Жаль, мне очень хотелось получить ответы на вопросы, связанные со всем этим.
Но так, значит, так.
Пусть меня потом вешают...
Глава 14
Вечером наступило безветрие.
За окнами — тишина. Вот только что слышались голоса, доносилась брань Совы, смех Кайры, громкая быстрая речь Чайки, и через миг — ничего.
После ужина некоторые вышли во двор, кто-то отправился к реке или просто выбрался послоняться по улице. Но стоило стемнеть, жители Птицефермы разошлись по комнатам: кто к себе, а кто в гости к соседу. Стало тихо.
Сижу на полу под окном своей комнаты и верчу в пальцах нож. Тот самый, которым Пересмешник надрезал швы на моей спине. Лезвие небольшое, но острое — сама пару недель назад выпросила у Сапсана оселок и наточила нож. Думала, для хозяйственных нужд, а вот как оказалось: сначала швы, потом...
Беру нож за рукоять, подбрасываю, ловлю двумя пальцами за лезвие, снова вверх, за рукоять — и снова в полет. У меня хорошая координация движений, давно заметила. Руки у меня работают что надо. Должно быть, привычка работать с оружием.
Кем же я была?
Уже не важно. Любопытство, не более.
Момот победит в поединках и объявит меня своей жертвой. Официально — парой. Филин благословит и тихо порадуется. Кайра позлорадствует. У Чайки рот до ушей уже от одной новости об очередной «игрушке» Момота. Остальным — без разницы. Разве что Сова, может, посочувствует, но непременно посоветует смириться. Сова всегда рекомендует мне терпеть.
А Олуша наконец освободится, не запачкав руки...
Я запачкать руки не боюсь. Лучше так: на дерево с веревкой на шее, или сразу головой обо что-то тяжелое, или под ребра собственным ножом, если не справлюсь, — чем молча сдаться и позволить садисту делать со мной все, что ему заблагорассудится.
Мне не у кого просить помощи. Только Филин мог бы помешать. Но даже знаю, что он скажет: спросит, а чем я лучше Олуши. И в этот раз будет прав — ничем. Как бы она ни была мне неприятна после ее выпада и попытки спасти свою шкуру за счет моей шеи, Олуша не заслуживает того, что делает с ней Момот. Никто не заслуживает.
А значит, я сделаю все, чтобы положить этому конец.
Пусть порадуется, пусть даже воспользуется своим «призом», но потом он все равно уснет. Рано или поздно уснет. И тогда я перережу ему глотку.
Где-то внутри меня бунтует и негодует внутренний голос, напоминающий о том, что убивать спящего — трусость. Загоняю его поглубже и велю заткнуться. Может, в цивилизованном мире это и трусость, и подлость, и преступление. Но это Птицеферма. Преступники здесь все. А в честном бою с Момотом мне не выстоять. Как бы меня ни тренировали раньше, он сломает меня с одного удара. В прямом смысле.
Поэтому буду бороться, как могу, — нечестно и трусливо. Но если не торопиться и правильно выбрать момент, то, надеюсь, эффективно. Пусть Глава потом ищет себе нового палача.
Так и сижу, пока за окнами не становится совсем темно.
Поднимаюсь, убираю нож под матрас, завязываю волосы шнурком и шире распахиваю окно. Прислушиваюсь: ни звука.
Сажусь на подоконник, перекидываю ноги и прыгаю вниз.
Здесь невысоко, приземляюсь на ноги. Осматриваюсь: из окон льется свет, дающий достаточно обзора. Поблизости никого. Жаль, я так и не обзавелась фонарем, но до следующей поставки Тюремщиков новый мне никто не выдаст. Да и не доживу я до нее, до поставки, чего уж теперь?
Крадучись, перемещаюсь к углу барака, в полуприседе, чтобы не привлечь ничье внимание за окнами.
Без часов сложно договориться о точном времени встречи. Только надеюсь, что Пересмешник тоже ждал, пока смолкнут голоса на улице.
За зданием никого нет. Вот они, те кусты, возле которых я приземлилась, когда слетела с крыши. Вон там лежал мертвый Чиж.
Темно и тихо. Стоит отдалиться от барака, темнота едва ли не осязаемая — ни лучика света. Если у Пересмешника нет фонаря, придется туго. В ту ночь, когда он встретил меня у реки, на открытом пространстве было значительно светлее.
Направляюсь к кустам. Оттуда, из непроглядной тьмы, мне будет хорошо видно любого, кто появится от барака.
Вспышка. Перед глазами серебристая муть, виски сдавливает болью, дыхание учащается.
...Все на мази, нужные люди получили обговоренные суммы...
Снова фрагмент переписки — белые буквы на черном фоне.
...Ты получишь дозу препарата втрое меньше обычного...
Они словно всплывают в темноте перед моим носом.
...Вспомнишь все через несколько дней...
Кажется, протяни руку — и дотронешься. Что я и делаю, но мои пальцы проходят сквозь призрачные слова, а буквы гаснут.
Пошатываюсь. Мне трудно дышать. Обхватываю горло ладонью и чувствую, как бешено пульсирует под кожей.
