Географ замер…
Отпускать его в таком состоянии на урок — это сразу подписать ему увольнение, а я этого точно не собирался допускать. Мужик, как ни крути, был по-своему неплохой, просто слабый перед бутылкой. А ученики с их телефонами — это куда опаснее любой комиссии.
— А чего? Я же на урок иду, — сказал он «невозмутимо».
— Ага. Но сначала пойдём со мной, — спокойно сказал я и мягко взял его под локоток.
Он подчинился — вяло, но без сопротивления.
— А куда мы идём, Владимир Петрович? — спросил Глобус, когда я повёл его по коридору в сторону туалета.
— Мы, любезный, идём трезветь, — сообщил я.
— Зачем трезветь? Я трезвый… как стёклышко, — уверил меня Глобус.
Причём уверил абсолютно искренне, будто действительно в это верил.
Что ж, учитывая, в каком режиме мужик жил, я и правда не исключал, что он уже перестал понимать разницу между трезвостью и состоянием под шафе.
— Пойдём, пойдём, — подтолкнул я его вперёд. — Сейчас тебе станет легче.
Мы подошли к туалету, и я подвёл географа к раковине. Открыл кран, выставив воду на максимум холодной. Подождал несколько секунд, пока по трубам прошёл весь тёплый остаток и струя стала действительно ледяной.
Глобус щурился, пытаясь понять, что происходит, но взгляд у него «плыл», и толку от его попыток сосредоточиться не было никакого.
— И что вы собираетесь делать, Владимир Петрович? — спросил он, искренне не понимая.
Я ничего объяснять ему не стал — бесполезно. Одним движением взял мужика за шиворот и сунул его голову под поток ледяной воды. Глобус, конечно, дёрнулся, попытался сопротивляться, даже что-то пробормотал. Впрочем, вышло у него примерно так же убедительно, как у пингвина попытка взлететь.
— Трезвей, — хмыкнул я, удерживая мужика.
В этот момент в одной из кабинок сработал спусковой бачок, и послышался шум воды. Через секунду дверь кабинки распахнулась и наружу вышел… Федя. Тот самый пацанёнок, который несколько минут назад собирался залить бедолагу-географа в TikTok под бодрую музычку.
Федя увидел картину, как я держу Глобуса под ледяной водой, и замер от неожиданности.
— Давай, мелкий, иди куда шёл, — бросил я, даже не оборачиваясь.
Федя не двинулся.
— Тебе что, уши прочистить надо? — я покосился на него.
— Не, Владимир Петрович, не надо, — пацан замялся. — Просто мне ж руки надо помыть.
А, вот оно что. Логично. Мы же стояли в туалете.
— Тогда подожди немного, — сказал я.
Федя послушно кивнул. Я ещё несколько секунд держал голову географа под ледяной струёй. Потом аккуратно отдёрнул его от раковины.
— Ох… — выдохнул Глобус, жадно хватая воздух.
Конечно, превращать его в трезвенника за десять секунд ледяной водой было нереально. Но вода своё сделала — промилле в крови пошли в отрицательный рост. Глобус пришёл в то состояние, которое для него давно было «рабочей нормой» — выпивший, но управляемый и без риска выдать какой-нибудь финт ушами прямо на уроке.
Вообще у каждого человека есть свой предел. У нашего географа предел — 24 часа под лёгким градусом, семь дней в неделю, без выходных и праздников. И, что характерно, держался мужик в таком режиме удивительно уверенно.
Федя тут же метнулся к раковине, включил кран и начал мыть руки. А я критично оглядел географа.
— Ну что, теперь ты хотя бы на человека похож. Всё, состояние стабилизировалось? — спросил я.
Он стоял, прислонившись к плиточной стене, мокрый и взъерошенный. Волосы прилипли к вискам, но взгляд стал осмысленным, уже не стеклянным.
Географ вытащил из кармана платок — старый, мятый, но до смешного аккуратно сложенный. Тщательными движениями он начал вытирать им лицо.
— Спасибо… действительно лучше, — шепнул он, вздохнув полной грудью.
Платок Глобус бережно сложил и убрал в нагрудный карман. Потом коротко встряхнул головой, будто окончательно выгнал из себя остатки хмеля.
— Бррр… ну спасибо, Владимир, вы правы… я действительно немножко переборщил, — пробормотал он и протянул мне руку.
Я пожал его руку. Мужик-то он в целом нормальный. Слабый, да. Но не злой, не подлый и не гад. И уж точно не такой, чтобы его подставлять ради минутного хайпа в интернете.
Я хлопнул его ладонью по плечу.
— Да это не «немножко», братец, — заверил я. — Ты в следующий раз с дозировкой поаккуратнее. Иначе сам знаешь, чем это закончится. Останешься без работы и будешь жить на одну голую копеечную пенсию.
Географ не стал возражать, тяжело вздохнул, будто вспомнил про пенсию и свой возраст.
— Понимаю я всё, Володь… — признался он, опуская глаза.
В его голосе было столько усталости, что на секунду мне стало по-человечески жалко Глобуса. Тридцать лет прошло, а пенсии у стариков были всё такие же копеечные. Тогда люди выживали как могли, и сейчас было ровно то же самое. Время меняется, а реальность, увы, не очень…
— Где у тебя урок, в каком кабинете, помнишь? — спросил я уже у географа.
Глобус нахмурился, задумался, пытаясь хоть что-то выудить из головы.
— Да… надо бы по расписанию посмотреть, — честно признался он, тем самым подтвердив, что понятия не имеет, в каком классе у него сейчас урок.
Федя, закончив мыть руки и вытирая их о бумажное полотенце, краем уха слушал наш разговор и в этот момент решил вмешаться.
— Так у нас же география, Владимир Петрович! — напомнил он.
Я вспомнил, что Федя ещё в коридоре говорил мне про географию.
— А ты какой класс, мальчик? — спросил у него Глобус.
— 7-й «Б», — доложил Федя без запинки.
— Так, ну вот и отлично, — сказал я. — Федя, выдаю тебе партийное задание. Твоя задача — проводить учителя до класса. Справишься с такой ответственностью?
— Да! — оживился пацан.
— И ещё, Федя, у меня к тебе есть второй вопрос, — сказал я.
— Внимательно слушаю, Владимир Петрович, — ответил пацан, вытянувшись по струнке.
Я разузнал у пацана, где находится кабинет Сони. И, дождавшись, пока Федя и Глобус уйдут, пошёл в указанном направлении.
Через пару минут я уже стоял возле кабинета завуча. Три коротких, уверенных стука — и, не дожидаясь приглашения, я вошёл внутрь.
Соня была на месте. Она сидела за своим столом, слегка наклонившись вперёд, и смотрела в небольшое зеркальце. Занята она была наведением марафета, укладывая на лицо свежий слой косметики. По её виду сразу было ясно, что ночь выдалась тяжёлая. Возможно, у неё вовсе не было сна…
Как бы то ни было, теперь она старательно маскировала усталость, чтобы никто из школьников или коллег этого не заметил.
Я невольно отметил, что в этом завуч была похожа на физичку. Та тоже умела после бессонной ночи выглядеть на все сто. Вообще девчонки, наверное, умудряются развивать в себе такие навыки автоматически…
При виде меня Соня вздрогнула и, похоже, сразу не узнала. Попыталась быстро спрятать зеркальце, но, таки узнав меня, сразу расслабилась. Видимо, завуч подумала, что в кабинет зашёл кто-то из учеников и не хотела, чтобы её застали за тем, как она красится.
— Володя… это ты, — выдохнула она с облегчением.
— Это я…
Я без лишних формальностей подошёл к её столу, сел напротив.
— Как твоё самочувствие? — спросил я, оценив опухшие от недосыпа глаза Сони.
— Лучше всех, — завуч снова подавила зевок, — хотя спать жутко хочется.
— Ладно, — я не стал заходить издалека, — давай к делу. Мне нужна информация по олимпиаде. Я пришёл подать заявку от школы.
Завуч замерла, положила зеркальце на стол и посмотрела на меня внимательно. Смотрела так, будто пыталась понять — я шучу или говорю серьёзно.
— Володя… — смущённо начала Соня. — А ты разве не в курсе, что Леонид Яковлевич сказал, что мы не участвуем в олимпиаде?
— Леонид Яковлевич может участвовать или не участвовать где угодно, — ответил я и улыбнулся, — а мы с 11 «Д» участвуем.
Глаза Сони слегка расширились. Я видел, как в завуче включилась её привычная внутренняя бюрократическая машинка: «если директор сказал одно, а учитель говорит другое — значит, нужно немедленно согласовать».
Соня потянулась за телефонной трубкой, явно собираясь позвонить директору и уточнить, что ей теперь делать.
— Ты что собралась делать? — всё же спросил я, хотя ответ был очевиден.
— Ну… как… Леониду Яковлевичу хочу позвонить…
Она не успела закончить. Я взял трубку из её руки и мягко поставил обратно на рычаг.
— Не нужен нам никакой Леонид Яковлевич, — отрезал я, сбивая Соню с толку.
— Но…, но почему? — растерянно выпалила она. — Олимпиада же находится в его компетенциях…
Друзья, прошу не забыть поставить лайк книге и написать отзыв! Вам не сложно, а автору приятно:)
Глава 4
— Потому что потому, Соня, что всё кончается на «у», — сказал я.
Завуч стояла в полном недоумении и всё ещё сжимала в руках телефон. Я аккуратно перехватил её кисть, мягко, но уверенно отодвинул телефон в сторону, чтобы она больше не пыталась в панике кому-то звонить. И наконец забрал трубку и повесил её на рычаг.
— Давай без лишних движений, — попросил я. — Нам сейчас нужен не звонок, а ясная голова.Соня опустила глаза, сопротивляться она не стала.
— Володя, может, ты обозначишь, что происходит? — прошептала завуч.
— Ситуация простая и мерзкая, — сказал я. — Леонид действительно принял решение отказаться от Олимпиады. Более того — он уже подготовил официальный отказ от участия школы. И сделал это, не уведомив ни меня, ни Марину. Да и тебя, как я понял, он не предупредил, а поставил перед фактом в последний момент.
Соня смущённо кивнула, поправила воротник, чтобы хоть чем-то себя занять. Видимо, ей внутренне не хотелось признавать факт, что директор действительно поставил её перед фактом.
— Да… Леонид Яковлевич мне буквально обмолвился, но… без объяснений, — призналась она. — И, честно, ничто ведь не намекало, что он вот так передумает. Мы с тобой обо всём тогда договорились, что Олимпиаде быть…
Она запнулась и подняла на меня глаза.
— Ты уверен, что он уже направил отказ?
— Уверен, — подтвердил я без колебаний.
Сунул руку за пазуху, достал аккуратно сложенный пополам лист и положил на стол между нами. Документ мягко скользнул по столешнице и остановился прямо перед завучем.
— Вот он. Тот самый отказ, — пояснил я. — Он действительно собирался отправить его, уже расписался… но, — я пододвинул лист ближе к Соне, чтобы она могла рассмотреть дату, подпись и печать, — вот он перед тобой. Неотправленный.
Завуч встрепенулась, коснулась пальцами документа, пробежав глазами по его строкам.
— Подожди… — её голос завибрировал. — Если он уже собирался подать отказ…
Соня запнулась, и в её глазах мелькнула тревога. Она покосилась на меня.
— Почему же Леонид Яковлевич отказ не подал? — наконец спросила завуч.
— Потому что этот документ теперь у меня, — объяснил я, чуть усмехнувшись. — И Лёне об этом знать совершенно не обязательно.
Соня не успела даже удивиться, как я, не сводя с неё глаз, взял лист и медленно начал разрывать его на части. Бумага хрустела, превращаясь в мелкие, бесформенные клочки, и ещё через мгновение белые ошмётки осыпались на стол.
Завуч побледнела и буквально сжалась в комок.
— Владимир Петрович… — изумлённо прошептала она. — Так нельзя… это же официальный документ… так же… так же нельзя с ним поступать…
Завуч, чтобы унять тремор, прижала ладони к столу, будто пыталась удержать остатки дисциплины и порядка, на которых строилась её работа. Её возмущение рвалось наружу тихо, но болезненно, как если бы она сдерживала плач.
