Пятьдесят шесть лет, шея как у быка, руки в трещинах, кепка на затылке. Он стоял, вытирал ветошью деталь и смотрел, как я подъезжаю, и он смотрел на меня уже тогда, в первое же утро, и я это заметил и ничего не смог с этим сделать.
— Явился, — сказал он.
— Явился.
— Карбюратор на верстаке. Он не мой, он мсье Броссара, и мсье Броссар святой человек, он ждет с четверга.
Я взял карбюратор.
И вот тут выяснилась вторая хорошая новость за двое суток.
Руки умели.
Я понятия не имел, как разбирают карбюратор тридцать четвертого года, — а руки имели. Они сняли крышку, вынули иглу, поставили ее на ветошь острием вверх, потому что так не потеряется, и полезли за жиклером, и всё это делалось само, пока я думал совершенно о другом. Тело, которое шестнадцать лет ходило в лицей и второй год ходило в мастерскую, знало свою работу, и знало ее прилично.
Это меняло очень многое. У меня были не только легкие ноги. У меня были руки с ремеслом, а ремесло — это легенда, деньги и повод ездить по городу.
Я продул жиклер и спросил:
— Папаша, сколько бензина через нас проходит в месяц?
Тибо перестал вытирать деталь.
— Чего?
— Бензина. По талонам, по разнарядке. Сколько выписывают, сколько списываем, кто подписывает бумагу.
Он смотрел на меня секунды три.
Три секунды — это очень много. Я это понял в ту же минуту и обозлился на себя всерьез: я дал мальчишке задать вопрос, который мальчишки не задают. Не «а можно я поеду», не «а дай прокатиться», а «кто подписывает бумагу».
— Ты чего это вдруг, — сказал Тибо медленно.
— Мать спрашивала, — сказал я. — Насчет фургона в прачечную.
Соврал плохо. Но соврал в ту сторону, куда старику было приятно поверить, а это работает лучше хорошей лжи.
Он крякнул и вернулся к своей детали.
К обеду он заговорил сам.
— На Терм ночью типографию накрыли, — сказал он, не глядя. — Полиция. Машину увезли, взяли троих. Говорят, один готов.
Я молчал.
— Дурак кто-то держал станок в подвале с одним выходом, — сказал Тибо. — Умные люди, красивые слова. Тьфу.
— Больше не повторится, — сказал я.
Не потому что вырвалось. Потому что мне нужно было, чтобы старик услышал именно это и запомнил, что мальчишка сказал это спокойно.
Тибо поднял голову.
Тут он и произнес эту свою фразу, которую я потом услышу еще раз двести, — и мальчик, чью память я донашивал, слышал ее с восьми лет, и она хранилась у него в архиве в одной ячейке с запахом мазута.
— Под Дуомоном тоже так думали, — сказал папаша Тибо.
Считать я сел вечером, во дворе, на штабеле шин, пока не стемнело окончательно.
Не записывая. Я больше вообще ничего не записывал — ни в тот вечер, ни через год, ни разу; и когда меня спрашивали почему, я отвечал, что у меня хорошая память, и это было правдой, но не главной.
Итак.
В цеху той ночью было восемь. Ги — минус. Троих взяли — минус. Остается четверо ушедших, и я пятый.
Пятеро.
Дальше я стал считать не людей, а их поведение, потому что люди меня в тот момент не интересовали, а поведение решало всё.
Дидье Люка, наборщик, заика, ушел по крыше. Утром вышел на работу в свою легальную типографию, к восьми, как ходит два года.
Второй — которого мальчик знал в лицо и не знал по фамилии — сидит дома у матери на Круа-Рус и не выходит третьи сутки. Это заметнее, чем ходить.
Третий, по кличке Шарло, вчера был в кафе на площади и рассказывал. Мне это принесли за день дважды, и оба раза принесли те, кому вообще не следовало этого знать.
Четвертый уехал к родне в Сент-Этьен и, вероятно, считает, что спасся. Он уехал по своим документам, на поезде, с вокзала Перраш, и его дорога сейчас лежит в жандармской сводке ровной строчкой.
И пятый я. С шишкой над ухом, без куртки, в доме, где меня видели вчера ночью двое соседей.
Взятые дадут показания. Не потому, что предатели, — потому что их трое, они не подготовлены, а тот, кто вел вчера облаву, судя по всему, свою работу знает и в ночную смену не орет.
Пятеро незнакомых мне мальчишек и мужиков ходили сейчас по городу, дышали, ели свой паек и были совершенно уверены, что раз пронесло — значит, пронесло.
Их возьмут всех.
По моим прикидкам — за неделю. По опыту — за четыре дня.
Я слез с шин и пошел за велосипедом.
Глава 3
Глава 3.
Первая неделя
По опыту у меня было четыре дня, и я потратил их на арифметику.
Не на подвиги. Подвиги — это когда не хватило времени на арифметику.
Первое, что я сделал, — разложил пятерых уцелевших по трем графам: спасать, отсекать, списать. Графа была не про людей, а про поведение, потому что людей я не знал, а поведение видел.
Спасать — двое. Отсекать — один. Списать — двое.
Списанных я вычеркнул в среду, и до сих пор считаю, что вычеркнул правильно.
Первым списался тот, что уехал в Сент-Этьен.
Он взял свои документы, свои деньги, пошел на Перраш и сел на поезд, и я узнал об этом на второй день от третьих лиц, что само по себе диагноз. Достать его я не мог никак: до Сент-Этьена час с лишним, я не знал ни адреса родни, ни фамилии, а если бы знал — приехал бы к нему шестнадцатилетний мальчишка с сообщением, что за ним едут, и мальчишку этого он послал бы куда подальше и был бы прав.
Он сделал единственную вещь, которую в его положении делать нельзя: сменил место, не сменив имени. С точки зрения жандармерии он не спрятался, а сообщил новый адрес.
Я мысленно попрощался и занялся живыми.
Вторым был Шарло.
Шарло я видел один раз, в среду, в кафе на площади, и одного раза мне хватило. Ему было лет двадцать пять, он был красивый, шумный, и он рассказывал.
Рассказывал он хорошо. Он уже отшлифовал историю за три дня, у него появились паузы в правильных местах, он умел вовремя понизить голос, и слушали его человек шесть, из которых я не знал ни одного, а он, судя по всему, знал четверых.
Я подсел, поймал его в дверях и сказал ровно три вещи. Что через два дня его возьмут. Что он должен сегодня же уехать, и не по своим бумагам. Что если он этого не сделает, я его больше не знаю.
Шарло посмотрел на меня сверху вниз.
Потом он потрепал меня по щеке.
Я запомнил это движение до конца своих дней — и, что важнее, я запомнил, что в ту секунду не почувствовал ни обиды, ни злости. Обижаться на источник данных бессмысленно, а данные я получил исчерпывающие.
Вечером я разослал через Марселя одно слово всем, кого мог достать: с Шарло не разговаривать, к Шарло не подходить, если Шарло подойдет сам — не знать его.
Марсель спросил, что за подлость.
Я сказал: не подлость, а отсечка.
Марсель не понял слова. Слово ему не понравилось, и он ушел злой.
Шарло взяли в субботу утром, дома, вместе с двумя из тех шестерых, что слушали его в кафе. Одного из шестерых, как выяснилось потом, не взяли никогда и никого не взяли рядом с ним, и я до сих пор думаю, что знаю почему.
Теперь про то, что у меня было.
Я расписал это в среду ночью, лежа под скошенным потолком, и с тех пор пересчитывал раз в неделю все четыре года.
Люди — четверо, из них годных полтора.
Марсель Лефевр, девятнадцать лет. Сила, преданность, ноль дисциплины, желание немедленно совершить что-нибудь громкое. Ходит по городу как человек, которому нечего скрывать, и это, как ни смешно, его лучшая маскировка. У него револьвер — «лебель» девяносто второго года, барабан на шесть, патронов три. Стрелял из него один раз в жизни, в карьере, по банке, и не попал.
Колетт Лефевр, четырнадцать. Не годна. Категорически. Записана в графу «не привлекать» большими буквами.
В четверг она между делом сообщила мне, что человек в пальто, который стоял тогда на углу, ходит обедать в «Прогре», на угол Республики, и обедает там один, и что она это видела дважды.
Я спросил, как она это видела дважды.
Она сказала: ходила смотреть.
Я подчеркнул слова «не привлекать» второй раз.
Дидье Люка, двадцать два. Наборщик. Заикается.
И я.
Оружие:три патрона.
Деньги:восемьсот двадцать франков, разложенные в трех местах, из которых два плохие. Для понимания: рабочий на заводе в Вильёрбанне получает в месяц около тысячи двухсот. Я держал в руках три четверти месячной зарплаты одного человека и должен был содержать на них подполье.
Документы:мои собственные, настоящие, и это единственная хорошая строчка во всей описи.
Транспорт:велосипед. Фургон прачечной — по вторникам. Мастерская Тибо — теоретически.
Помещения:ни одного.
Связь:голосом, лично, из рук в руки.
Репутация:героя. Не заслуженная ни на грамм и работающая как настоящая.
Я перечитал это мысленно два раза.
С таким имуществом в моей прежней жизни не начинали даже самые безнадежные. Я держал в руках чужие сводки по таким группам: люди, у которых нет ничего, кроме желания, живут в среднем от четырех недель до трех месяцев, и я мог назвать причину провала заранее.
Единственное, чего в описи не было и что стоило дороже всего остального, — я сам знал эту сводку наизусть.
