Комендантский час в свободной зоне был условным, а я к тому же был мальчишкой на велосипеде, у которого в корзине лежала мешковина и старая камера от колеса, и на любой вопрос имелся ответ: еду к тетке в Кайер, мать послала.
Место я выбирал два вечера и выбрал на третий.
Романтики в этом деле нет никакой. Есть требования, и их шесть.
Место не должно быть приметным — приметное найдут. Оно не должно быть совсем неприметным — тогда его не найду я. Оно не должно лежать там, где копают: не на огороде, не у изгороди, не под деревом, которое кто-нибудь спилит на дрова зимой сорок второго года, а спилят зимой сорок второго все, до чего дотянутся. К нему должен быть повод подойти. От него должно быть видно подход. И вода — вода не должна стоять, иначе через год я откопаю кашу.
Я нашел это на седьмом километре, за Кайером: старый межевой камень на краю заброшенного участка, склон на юг, сухо, и в сорока шагах — тропа, по которой люди ходят за хворостом, и повод у меня, стало быть, тоже хворост.
Копал я час с четвертью и запомнил, что это долго. Тело было легкое, но силы в нем было на подростка, и мне пришлось это учесть в расчетах на будущее, как учитывают в расчетах любой недостающий ресурс.
В яму пошла жестянка из-под галет, обмотанная промасленной мешковиной.
В жестянке:
Триста франков — из тех, которых не существовало.
Свидетельство о рождении, чистое, довоенного образца, украденное мною в четверг в мэрии Пятого округа из папки, лежавшей на подоконнике. Оно пролежало там без движения два с лишним года и пригодилось в июле сорок второго.
Нож. Спички в пробирке. Свеча.
Две банки сардин, банка тушенки, сахар в тряпице.
Носки шерстяные, две пары. Шарф. Перчатки.
Карта департамента, вырванная из школьного атласа Колетт, за что мне влетело от матери в понедельник.
И маленький список — единственный список, который я себе позволил за всю войну: восемь цифр без пояснений, читаемых только мной.
Отдельно, в тряпке, легли двадцать патронов к «лебелю», купленные у одного человека в Гийотьере за сумму, о которой мне до сих пор неприятно вспоминать.
Марсель про эти патроны не узнал ни в тот год, ни в следующий.
Никто не узнал ни про эту точку, ни про три остальные, которые я заложил в декабре и в январе. Ни мать. Ни Колетт. Ни Тибо, который под конец знал про меня больше всех.
Принцип был простой, и я вывел его не сам — его вывела за меня чужая работа, которую я двадцать лет делал добросовестно. Сеть проваливается целиком. Не наполовину, не на четверть, а целиком, за трое суток, и человек, оставшийся после этого, должен иметь возможность встать с нуля в одиночку. Если у него ничего нет — он идет к своим. К своим он приводит хвост, и тогда проваливается вторая сеть.
Я забросал жестянку землей, притоптал, накидал сверху палой листвы и старого хвороста и посидел рядом на корточках, отдыхая.
Ночь была сырая и черная, снизу светился Лион — плохо, вполнакала, город экономил.
У меня в этом мире не было ничего своего. Ни имени, ни родни, ни страны, ни года, ни единого человека, которому я мог бы сказать хоть одно правдивое слово о себе. Мать, которую я целовал в лоб перед сном, была не моя. Сестру я к пятнице уже прикидывал, куда можно применить. Дом мой сгорел с той стороны времени, и я знал даже, в каком году он сгорит окончательно, и что не останется ни строчки.
А в сорока шагах от тропы, под мешковиной и палой листвой, лежала жестянка из-под галет, в которой было ровно то, что я туда положил, и ничего сверх этого, и она собиралась пролежать там столько, сколько нужно, и не задать мне ни одного вопроса.
Единственная вещь в этом мире, которой я мог доверять полностью.
Я встал, отряхнул колени и поехал домой.
Глава 4
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
