Курсант Империи - 20
Дмитрий Коровников
Курсант Империи #20
Ты молод, богат и беззаботен? Думаешь, мир у твоих ног? Что ж, пришло время расплаты, парень! Родина-мать призывает тебя под ружье. Забудь о девочках, тусовках и папином наследстве. Теперь твой дом казарма, а семья братья по оружию. Империя не спрашивает, она приказывает. И ей плевать, мечтал ли ты стать ее защитником или нет. Так что заткнись, бери штурмовую винтовку, натягивай броню и готовься к бесславной гибели на очередной забытой Богом планете, в окружении таких же недоносков, как ты.
P.S. И помни: твоя жизнь теперь принадлежит Российской Империи. И сдохнуть за нее не самый худший из имеющихся вариантов. Такие дела, курсант Васильков...
Дмитрий Коровников
Курсант Империи - 20
Глава 1
Ракетница дёрнулась в руке, и корни дерева на миг стали видны так, как видят при молнии: всё сразу и уже без надежды забыть.
Стрелял я с ветки почти вертикально вниз, в самую гущу — туда, где хитин копошился плотнее всего и где передние твари уже пробовали ствол на клешню. Заряд лёг в песок у основания, и снизу вверх по дереву поднялась волна жара, сухая и тяжёлая, будто кто-то распахнул заслонку паровозной топки. Забрало затемнилось. Показалось, что кора под перчатками нагрелась даже сквозь броню. Внизу заскрежетало, как ножом по стеклу, и хитиновые спины скорпионов бросились в стороны, точно капли воды по раскалённому листу железа.
Вторую ракету я положил чуть дальше, на кромку кольца, чтобы огонь лёг полосой, а не пятном. Логика была нехитрая: если твари есть куда отступать, она отступит. Отступили. Песок под деревом оплавился двумя бледными лужами, стеклянисто блестевшими сквозь дым, скорпионы откатились к барханам и там замерли на границе света и почти уже ночи, а я сидел на своей ветке и, кажется, впервые дышал во всю грудь.
Хватило этого минуты на три.
Сигнальные ракеты горят хорошо, но не вечно. Свет пошёл на убыль, как уровень в баке, из которого сливают топливо; лужи под деревом потемнели, взялись коркой, и первая тварь ступила на эту корку — осторожно, по-кошачьи, проверяя, не жжёт ли. Не жгло. Через секунду на остывшее стекло ступила вторая. Дальше счёт пошёл без моего участия. Кольцо сомкнулось у корней, и по коре снизу зашуршало размеренно, с той неторопливостью, с какой поднимаются по лестнице к квартире, которая никуда не убежит.
Примерно тогда я окончательно понял, что никто за мной не придёт. Эфир по-прежнему сыпал мне в шлем обрывки чужого боя, и в этих обрывках для меня не находилось ни одной свободной строчки. Оставался Ипполит с его пешим маршрутом, но пустыню за десять минут пешком не пройдёшь.
В этот момент я запел.
Не от храбрости — храбрость в моём случае выглядела бы кокетством. Скорее от того же, от чего свистят в тёмном подъезде: чтобы рядом звучало хоть что-то знакомое. Первой на язык пришла «Маркиза», та самая, у которой всё хорошо: конюшня сгорела, кобыла сдохла, имение в огне, а дела идут и жизнь легка. Откуда эта песенка взялась в моей голове, я так и не выяснил; с такими песнями всегда так — их никто не учит, они просто есть. Зато к сегодняшнему вечеру она подходила, как патрон к патроннику.
Пел я громко, с чувством и мимо нот, а винтовка подпевала.
Бил я вниз вдоль ствола короткими очередями, по лапам. Целить в корпус не имело смысла: спинной хитин держал пулю, как рельс держит плевок. Зато лапы, тонкие, суставчатые, с влажным блеском в сочленениях, пуля перекусывала довольно-таки охотно. Тварь, потерявшая две лапы с одной стороны, теряла хватку, срывалась и падала на тех, кто лез ниже, и вся живая колонна на несколько секунд сбивалась с шага. Потом шаг, конечно же, восстанавливался. Насекомых-переростков было слишком много, и они были слишком настырны: настырнее меня, настырнее дерева, настырнее самой пустыни, которая, подозреваю, тоже была не в восторге от происходящего.
Между тем окончательно стемнело. На западе горизонт ещё держал одну тонкую линию, словно кто-то подчеркнул край мира красным карандашом и забыл стереть, а всё остальное залило чернотой. Под деревом дотлевали мои ракеты, два тускнеющих угля, и в их дрожании хитин внизу отсвечивал, как мокрая мостовая под фонарём. Дальше света не было. Дальше был только шорох.
Ратник видит в темноте лучше своего хозяина, и на забрале он старательно рисовал зелёные силуэты: ближайший висел на стволе в трёх метрах ниже меня. Я отработанным движением закинул винтовку за спину, захваты клацнули, приняв оружие, и полез выше. Лез я, ругаясь. Ругал дерево за то, что сухое, ветки за то, что редкие, скорпионов за то, что скорпионы, полковника Барятинского и генерала Ли за их военное упрямство, себя за всё вышеперечисленное разом. Ругань помогала: пока ты ругаешься, ты ещё не боишься. Перчатки пробивали кору, как ломом; захваты на голенях впивались в ствол с сухим хрустом, и дерево крошилось под ними и сыпалось вниз, на головы тем, кто поднимался следом.
Передний скорпион полз за мной почти вертикально и на очередной ветке привстал: потянулся ко мне передними лапами, как тянутся за банкой на верхней полке. Между нами оставалось метра полтора, и я потратил их с толком. Сорвал со спины винтовку, чуть ли не вбил ствол ему в брюхо, под пластины, и выпустил всё, что оставалось в магазине. В магазине ШАВСа, если кто не в курсе, сотня патронов, но большую половину из них я к тому моменту уже потратил. В упор такая порция свинца делает с насекомым вещи, о которых не говорят при дамах. Морда — то место, где у порядочных существ полагается быть морде, разошлась, и наружу вывалилось тёмное, перебитое, влажное, всё то, чем тварь думала и жевала.
Упасть, как положено, скорпион отказался. Он обмяк, дёрнулся, повис и насадился развороченным брюхом на сук, торчавший из ствола под ним, так и остался висеть, будто пальто на гвозде в прихожей.
Я закинул винтовку за спину, захваты щёлкнули ещё раз, и правая рука сама потанулась к ракетнице. Левой я держался за дерево, и отпускать его я не собирался. План был примитивен: последний заряд вниз, в кучу, и ещё немного жизни в кредит.
И тут я увидел огоньки.
Внутри разорванной твари, там, где пули вынесли всё, что можно было вынести, в тёмной массе на долю секунды мигнули две красные точки. Ровные. Одинаковые. Не отблеск догорающих ракет: те горели тускло и вразнобой, а эти светили холодно и точно, как индикаторы на панели. Две секунды. Может, три. Так светятся датчики на приборной панели в тёмной рубке, и ничего похожего внутри живого существа быть не может. Впрочем, как не может. У Хили и у Кабана такие же. Погодите-ка. Додумать мысль мне не дали. Следующий скорпион полез через висящего собрата, накрыл его хитином, и точки исчезли.
Показалось? Ратник мог сглючить. Глаза могли подвести. Мог сглючить и я сам, после всего произошедшего и происходящего этот вариант из трёх был самым естественным. Выяснять времени не оставалось: тварь, перелезшая через висельника, уже нащупывала лапой мою ветку.
Ракетница смотрела вниз. Палец лежал на спуске. И в последнее мгновение я вдруг передумал.
Почему, не понял ни тогда, ни потом. Жечь их было бесполезно: они возвращались после каждой вспышки и вернулись бы снова. Может, это был жест, какие делают отчаявшиеся люди. Типа, последняя надежда, с которой трудно расстаться. В общем, я поднял руку над головой и выстрелил в небо.
Ракета ушла вверх с шипением и раскрылась высоко–высоко над пустыней: сначала точка, потом звезда, потом медленно плывущее к барханам солнце размером с ноготь. Она горела там долго и одиноко, и я смотрел на неё, задрав голову, как смотрят в окно уходящего поезда, на котором тебя не оказалось.
Почему-то первым делом я вспомнил Толика. Не лицо — голос: «Не вздумай всё там выкосить без меня, обижусь». Выкосил я, брат, немного, остаток твой, обещаю. Потом пришёл Папа — с сигарой, с дубинкой, которой он охаживал нас с Толянов в первый день «знакомства», с «мажорчиком», к которому я привык настолько, что от другого обращения уже вздрагивал; и за этим басом, как обычно, потянулись остальные. Капеллан, читающий свою долину смертной тени. Мэри, у которой «попробуй только застрять» означало гораздо больше, чем она согласилась бы признать. Кроха, улыбающийся во все зубы так, будто радость — это тоже вид силы. Ну, и Ипполит, который в эту самую минуту наверняка смотрел на общий экран, где моя метка погасла, и прокладывал курс, потому что обещал. Хорошая компания. Лучше не бывает. Сейчас я собирался её подвести.
Потом мысль пошла дальше, туда, где я давно не бывал. Бабуля. Баба Кыся, с её стальным взглядом, крючковатым носом и матом, от которого краснели члены совета директоров. Она сейчас на Деметре-3 и наверняка думает, что внук в очередной раз выкинул фортель, а фортель вот он — висит на дереве и смотрит на ракету. Крёстный, чьё лицо я вдруг увидел так ясно, будто он стоял под деревом среди скорпионов и молча ждал, когда я закончу делать глупости. Прошлая жизнь целиком: пентхаус, флайкары, гостиные, которые я громил и за которые Ипполит потом выставлял мне счёт. Всё это существовало где-то далеко, в другой галактике, и человек, который там жил, показался мне сейчас незнакомым и не очень приятным типом. Жаль только, что закончить придётся не ему, а мне.
Ракета догорала. Я позволил себе пожалеть себя ещё пару секунд, с полным погружением. Потом жалость кончилась, как патроны в магазине, и на её место встало другое — то самое, что поднимало меня на Новгороде-4 и сегодня дотащило от мёртвой багги до этой ветки. Названия у него нет, а если есть, то непечатное.
— Не дождётесь, суки, — сказал я вслух. Кому именно, уточнять не стал: вариантов внизу было предостаточно.
Последний магазин, сержантский, вошёл в винтовку с сухим щелчком. Я вернул её на спину и полез выше — туда, где ветки становились совсем редкими, а ствол тоньше. Перчатки врезались в кору, как в сырую штукатурку, захваты на ногах выгрызали опоры, и всё моё восхождение сопровождалось треском, ругательствами и обрывками «Маркизы». Скорпионы лезли следом, и вот тут дерево напомнило, что оно мёртвое уже дольше, чем я живу.
Ветка под моей ногой хрустнула и ушла из-под подошвы вместе с опорой и представлением о том, что такое «стоять». Я только успел только вбить левую перчатку в ствол: бронированные пальцы прошили кору и вошли в сухую сердцевину по самые запястья. И на этом я повис. На одной руке, над копошащейся тьмой, болтая ногами, как школьник на турнике, который переоценил свои силы на глазах у девочек. Держал меня, если по правде, не я, а бронескаф: сервоприводы перчатки сжались и застыли, и мне оставалось следить лишь за тем, чтобы дерево держало ратник. Кисть внутри перчатки при этом жила своей жизнью: пальцы затекали, локоть тянуло, а плечо честно докладывало, что не подписывалось висеть на нём вместе с бронёй, оружием и всей моей биографией. Внизу, метрах в пяти, копошилось, щёлкало и лезло.
Что делает человек в такой позе? Правильно. Поёт.
— Всё хорошо, прекрасная маркиза, — сообщил я тварям внизу и свободной рукой снова выдернул винтовку из-за спины.
Стрелять было неудобно, неточно и совершенно не по уставу. Зато скорпионы, к их чести, помогали как могли. Первую очередь я всадил в ближайшего, в переднюю пару лап; он сорвался. Вторую — в того, что пошёл вместо него, и он тоже сорвался, но не сразу, а с задержкой, как будто раздумывал. Отдачу ратник глотал, качая меня на руке, и между очередями приходилось ждать, пока меня перестанет мотать. Пуля, лапа, падение. Пуля, лапа, падение. Ритм получался почти музыкальный, и я добросовестно вписывал в него куплеты. Внизу с каждым куплетом кто-то падал. Такого успеха у публики я не имел ни на одной вечеринке.
Третий скорпион был умнее. Или голоднее. Он держался на стволе еле-еле, зацепившись за кору и за спины собратьев, и, вместо того чтобы лезть, привстал и махнул клешнёй. Удар пришёлся по цевью, кисть онемела, и ШАВС упала вниз, в темноту, коротко стукнув по чьему-то панцирю.
Правая рука дёрнулась к набедренной кобуре раньше, чем я успел ей это приказать. Пистолет выскочил из кобуры сам, будто ждал этого весь вечер, и я нажал спуск, целясь примерно туда, где лапы цеплялись за кору. Пистолетные пули для лидскорпиона — щекотка, и любую другую тварь они бы только разозлили. Но, эта висела на честном слове. Слово кончилось. Лапы разжались, скорпион накренился и ушёл вниз, сдирая за собой ещё двоих.
— А-а-а! — заорал я. Что именно, не помню; кажется, что-то победное, из категории «знай наших».
Крик оборвался сам, и вместо него по спине под бронёй прошёл холод. Медленный, липкий. Я стрелял очередью. Не считая. И если выпустил всё...
Планка индикатора на затворе горела одной чёрточкой.
Один патрон.
Я выдохнул так, будто из меня выпустили весь воздух, и, наверное, впервые в жизни обрадовался цифре «один». Странная арифметика: за один патрон, оставленный себе, я испугался сильнее, чем за все выстрелы в тварей вместе взятые. Страх перед тем, что тебя сожрут живым, оказывается сильнее страха собственной рукой вышибить себе мозги. Не знал. Теперь знаю.
Под ногами уже скребли по коре следующие. Я откинул забрало, развернул пистолет и навёл его себе в лицо.
И остановился. Стрелять себе в глаз — будет смотреться некрасиво даже по меркам штрафбата. Картина получится такая, что перед мужиками неудобно.
Я включил передачу. Канал ответил той же глухой ватой, что и весь вечер. Слышат меня или нет, я не знал, но говорил на всякий случай отчётливо, как диктуют адрес.
— Всем, кто слышит. Это Васильков. — Голос сорвался, и я откашлялся, будто дело было в пыли. — Толик, брат, байку про ресторан на орбите я тебе так и не дорассказал. Считай, что было смешно. Папа... за «мажорчика» спасибо, я привык. Капеллан, помолись по своему разумению, тебе виднее. Мэри... — Тут я замолчал дольше, чем собирался, и договорил другое, не то, что хотел: — Держись там. Кроха, поешь за меня после боя. Ипполит, отбой пешему маршруту. Это приказ.
Эфир шипел. Скорпионы скребли.
А потом сквозь шипение, на самом краю слышимости, приём выдал мне обрывок чужого разговора: Папин бас рычал что-то про «правее, правее, мать вашу», и в ответ Толик кричал, что видит, что заходит, что ещё чуть-чуть. Не мне. Они дрались где-то в своих квадратах, за себя и за своих, и правильно делали. Я послушал их секунды три, как слушают из-за стены соседскую свадьбу, на которую тебя не позвали, и выключил. Уходить под такое звуковое сопровождение не очень хотелось.
По-прежнему держа пистолет, а пальцем нащупал кнопку на воротнике. Шлем расстегнулся с сытым щелчком, и я стряхнул его с головы — он полетел вниз и пропал в темноте. В лицо ударил ночной воздух: сухой, чужой, пахнущий горелым и той сладковатой дрянью, которой пахнут раздавленные скорпионы. Сразу навалились новые звуки: шорох сотен лап, скрип коры, далёкий, еле различимый шелест ветра над барханами. Без шлема пустыня оказалась куда громче.
Пистолет лёг к виску, холодный даже сквозь пот. И тут я поймал себя на том, что улыбаюсь. Я только что спорил сам с собой о том, в какую часть лица стрелять, твари внизу этого спора всё равно не оценят: сожрут до косточек всё, возможно, включая косточки. Какая разница, где будет дырка. Кажется, я даже хмыкнул.
Палец уже лёг на спуск.
В следующее мгновение пустыня внизу вспыхнула.
По стволу дерева, по копошащейся массе у корней прошли трассы — толстые, оранжевые, крупнокалиберные, с частотой швейной машины и звуком, который ни с чем не спутаешь: тугие удары в дерево и влажные, лопающиеся — в хитин. Скорпионов рвало пополам. Тех, кто держался за ствол, снимало с коры одной кинетикой, как мокрые тряпки с верёвки, и уносило в темноту вместе с кусками дерева. Щепки летели даже мне в лицо. Ствол под моей рукой вздрагивал при каждом попадании, будто дерево наконец дожило до того, ради чего так долго здесь стояло.
А через пару секунд сверху навалился гул. Турбины. Ровный, мощный, знакомый до последней ноты гул машины.
Я задрал голову.
Из черноты, заслоняя мою последнюю, ещё едва тлеющую звёздочку, на дерево надвигался силуэт с огнями. Тупой нос, короткие крылья, турбины, бьющие вниз двумя белыми столбами, в которых крутилась поднятая пыль и песок; а под брюхом коротко и ровно пульсировало пламя бортовой пушки, и каждый её вздох отзывался внизу мокрым треском. Я узнал эту машину. Я видел такие на Новгороде-4 столько раз, что мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Стандартный боевой аэролёт. Такой же, на каком тогда летала...
Додумать имя я не успел. Над пустыней, перекрывая турбины, рявкнул мегафон, и голос в нём был девичий, звонкий и чуть насмешливый:
— Не торопитесь вышибать себе мозги, рядовой. Вы ещё понадобитесь Империи... и мне.
Не понял! Это что — капитан Бекетова. Яна. Я узнал этот голос раньше, чем в него поверил. Вися на одной руке над разорванными тварями, с пистолетом у виска и одним патроном в стволе, я честно попытался определить, что происходит: галлюцинация от переутомления, или я уже нажал на спуск, и это то самое, что показывают после. В любом случае выходило неплохо.
Глава 2
— Что завис? Лови верёвку, Васильков.
Голос Яны второй раз за минуту вытаскивал меня из того места, куда я уже почти уехал, и на этот раз я ему поверил. Галлюцинации, насколько мне известно, практических советов не дают.
Из брюха зависшего аэролёта пошёл вниз трос лебёдки — тонкий, с тяжёлой скобой на конце. Фары подсвечивали его сбоку, и он раскачивался, как маятник. Пыль от турбин била в лицо, глаза слезились, и целиться в этот маятник мне предстояло примерно так же, как я целился весь вечер: приблизительно и с надеждой.
Скоба приближалась ко мне по дуге, скорпионы тоже ко мне приближалась, и оба процесса явно собирались завершиться в одну и ту же секунду. Внизу подо мной уже перебирали лапами по стволу, и я слышал, как хитин трётся о хитин: сухой, шершавый звук, будто кто-то шёл по гравию в тяжёлых ботинках.
Я выждал. Скоба качнулась в сторону, вернулась, прошла в метре — и на следующем махе я выдернул левую перчатку из ствола, вместе с трухой и куском коры, и поймал трос. Полсекунды я летел. Потом трос дёрнул за плечо так, что ратник крякнул на всех сочленениях, и я повис уже на нём, между небом и клешнями, правой продолжая сжимать пистолет.
Клешни внизу этого ждали. Одна щёлкнула в пустоту, где меня только что не стало. Вторая не промахнулась: сжалась на голени, ниже коленной пластины, и ратник отчётливо доложил мне о дополнительно нагрузке — не столько болью, сколько тем, что нога перестала быть моей.
Трос пошёл вверх. Скорпион пошёл вместе с ним.
Он висел на мне, перебирая лапами по воздуху, и весил, судя по тому, как заскулила лебёдка, немногим меньше меня в броне. Брать его с собой в салон я не собирался: тесная кабина, живой лидскорпион и девушка, которая только что спасла мне жизнь, — даже я понимал, что это скверная компания для одного помещения. Отпустить трос — тоже не вариант, внизу меня ждали заинтересованные лица.
У меня же оставался патрон. Тот самый, который я собирался потратить с куда меньшей пользой.
Стрелять из пистолета в тварь, которая болтается на твоей же ноге, — упражнение, которого нет ни в одном курсе огневой подготовки, и понятно почему. Ствол ходил кругами. Скорпион раскачивался. Фары сверху били в хитин и делали из него зеркало, в котором плясали мои же собственные ноги. Я дождался, когда то, что служит этим тварям лицом, качнётся под ствол, и нажал на спуск.
Пуля ушла ему в глаз. Не в панцирь, не в клешню, не мимо — прямо в круглую чёрную бусину размером с монету, и как это получилось, я объяснить не смогу. Клешня разжалась. Тварь скользнула по ноге, скребнула по броне на прощание и полетела вниз, к своим. Свои приняли её без соболезнований и без особого интереса.
Дальше был подъём. Ратник всё ещё что-то доказывал мне по поводу голени, лебёдка гудела, дерево уменьшалось в размерах, и я вплыл в квадрат света, обрамлённый краем люка.
Десантный салон аэролёта я тоже помнил по Новгороду: с откидными сиденьями, рифлёный пол, красный дежурный свет, от которого у всех лица делаются одинаково нездоровыми. Здесь всё было то же самое, только народу меньше — ровно ноль. Люк за мной захлопнулся. Гул турбин стал глуше и ровнее, из рёва превратился в вибрацию под ногами, и я стоял на этом полу, покачиваясь, с пустым пистолетом в руке и без единой мысли в голове, кроме той, что пол не движется и не пытается меня съесть. Уже хорошо.
Дверь в кабину была открыта. Оттуда, с левого кресла, повернулась пилот, и я её наконец, увидел.
Яна Бекетова сидела вполоборота, одной рукой держа машину, лётный шлем с поднятым забралом, комбинезон, лицо, подсвеченное снизу приборами. Она смотрела на меня так, как смотрят на посылку, которую заказывали давно и уже перестали ждать: любопытство, проверка комплектации, лёгкая насмешка над собственным терпением. Насмешка удерживала лицо в рамках устава. Всё остальное в этом взгляде с уставом не сверялось.
Я стоял с открытым ртом. Осознал я это по тому, что в рот залетела пыль, а закрыть его не получалось: лицо занялось чем-то другим, чем-то широким и глупым, и мышцы сдались этому без боя.
— Рядовой, — сказала Яна. — Рот закройте. Вы в кабине боевой машины, а не в кондитерской.
— Ты, — сказал я. На большее словарного запаса не хватило.
— Удивлён? — Улыбнулась она щёлкнула чем-то на панели, и машина осталась висеть сама, а Яна расстегнула ремни, выбралась из кресла и остановилась передо мной в шаге. Оказалось, что она мне по плечо — при моём нынешнем росте в бронескафе и при моей нынешней осанке. — Ну и видок у вас, рядовой Васильков. Как знала: мужиков нельзя оставлять без присмотра.
Пистолет я уронил в кобуру не глядя. Потом обнял её.
