Фамилия не сказала ему ровно ничего, и в этом и заключался весь ответ.
В служилых родах таких фамилий не водилось. Они водились в торговых рядах, откуда третье поколение выходит уже с гербом, купленным вместе с домом, и отдаёт сына в ведомство пострашнее, чтобы соседи смотрели с положенным уважением. Фамилия была не дворянская. А какая-то... денежная.
Всё, что до этой минуты раздражало Барятинского, перестало его раздражать. Гладкое лицо. Форма, в которой никто ни разу не бегал. Улыбка, которой здороваются с прислугой.
Он отвернулся и поискал глазами старшего конвоя.
— Заключённых — обратно в камеры. Всех, кого выводили, по тому же списку. Начальника колонии — туда же.
— Стоп. Стоп-стоп-стоп. — Майор шагнул вбок, перекрывая ему линию взгляда. — Мафусаил Семёнович проходит по делу особого порядка. Его нельзя в общую камеру, у него состояние здоровья, и статус...
— Да... у него спина, я слышал.
— Вы понимаете, что я внесу в рапорт вашу фамилию? — Голос начальника отдела поднялся на полтона, и в нём впервые проступила молодость. — Целиком. С именем, с должностью, с номером батальона. И его прочтёт Яков Андреевич лично.
Он ждал реакции и даже приподнялся на носках, чтобы её не пропустить.
Барятинский подумал, что к ужину стоит сменить перчатки.
— Лейтенант, — сказал он через голову майора, и от стены к ним пошли сразу двое: офицер из оцепления и старший той самой военной полиции, которая привела колонну сюда. — Заключённых уводите... немедленно. Если майор или кто-нибудь из его людей попробует помешать — арестовать всех, кто дёрнется. Если возьмутся за оружие — перестрелять. Как собак.
Лейтенант ответил не сразу и не потому, что сомневался.
— Есть как собак.
— Не есть, а перестрелять.
— Есть. То есть... слушаюсь, господин полковник!
Майор Копейкин открыл рот. Гладкое лицо ему больше не помогало: оно стало просто молодым.
А Барятинский уже шёл к выходу и думал о том, что перед переходом надо ещё пройти по кубрикам второй роты, где крепят имущество так, будто подпространство — это семейная поездка на катере.
Колонна развернулась и пошла к боковым дверям тем же экономным шагом, каким пришла. Охрана колонии свой красивый строй растеряла на первых шагах.
А Мафусаил Семёнович упёрся.
Он встал на разметке, расставив ноги, и заговорил сразу громче всех, кто говорил в этом ангаре за последний час.
— Голубчики, это недоразумение! Майор! Майор, скажите им! Я же по вашей линии! Я туда не пойду, там сыро! У меня спина!
Майор не сказал им ничего.
Начальника колонии взяли под белы рученьки и повели, и он ещё долго был слышен в боковом коридоре, где голоса не пропадают, а катаются по металлу туда-сюда, пока не закроют створку.
Потом створку закрыли.
Сотрудники в тёмной форме остались стоять посреди ангара — тридцать человек с планшетами, на которых больше нечего было отмечать. Их обтекали космоматросы с крепёжной сетью.
Затем над ангаром пошла сирена.
— Внимание по кораблю. Пятнадцать минут до перехода через «врата».
Глава 2
Лейтенанта я догнал раньше, чем он успел сделать вид, что меня не видит.
Он шёл третьим от головы колонны, держал планшет на согнутой руке и смотрел в него так, как смотрят в расписание рейсов, которые все уже ушли. Года на четыре старше меня, чужая нашивка, чужая выправка и совершенно чужой запас терпения, который к этой минуте у него кончился.
— Господин лейтенант.
— Не сейчас.
— Именно сейчас. Потом будет поздно, а объясняться будете вы.
Это его остановило. В армии вообще есть только одна волшебная формула, и звучит она примерно так: спросят с тебя.
— Говори, боец. Только быстро.
— Куда вы их ведёте?
— В карцер. Приказ командира первого штурмового. Всех, кого выводили, по тому же списку.
— А сколько в вашем списке человек?
Он ответил не сразу, и это было первое хорошее, что случилось со мной за весь день.
— Значит, считали, — сказал я. — А теперь посчитайте камеры.
— Четыре.
— Четыре, — согласился я. — На большом десантном корабле, где гауптвахта строилась под двух пьяных и одного самовольщика в месяц.
— Разместим чуть плотнее.
— Плотнее — это по десять в камеру три на три, где две койки. — Я дал ему полсекунды на раздумье. — А теперь второе. Вам что про них сказали?
— Что вместе нельзя, — нехотя отозвался лейтенант. — Охрану колонии — отдельно от остальных.
— Вот именно. Посадите их в одну коробку — через четверть часа вы будете вытаскивать оттуда не заключённых, а материал для судмедэкспертов.
Колонна между тем ползла к кормовым трапам со скоростью человека, который ещё не решил, куда идёт.
— Что ты предлагаешь? — спросил лейтенант.
Вот тут мне пришлось постараться, чтобы в голосе не появилось ничего, кроме скуки.
— Приказ был: вернуть обратно. Обратно — это туда, откуда брали. Вы же их сегодня сами собирали по трём разным местам. Значит, туда же и нужно вернуть. Начальник колонии и его охрана — на гауптвахту, места в камерах для них там вполне хватает. Раненый и врач при нём — медблок. Остальные — техническая зона.
Я кивнул в сторону коридора.
Лейтенант остановился.
Колонна прошла мимо нас ещё на полшага и тоже встала, потому что люди, которых куда-то ведут, чувствуют остановку затылком.
— В техническую зону, — медленно повторил он. — Заключённых.
— Так точно.
— Верно. Я их оттуда и забирал, — почесал затылок лейтенант. — Из кубрика техников.
— А конвой из военной полиции там при них был?
— Охраны при этих не было, — сказал лейтенант почти обиженно. Потом решительно:
— Список есть, адрес есть, остальное не моё дело.
— Золотые слова, господин лейтенант.
Он посмотрел на меня с той осторожностью, с какой смотрят на собаку, которая только что заговорила.
— Ты вообще кто?
— Рядовой Васильков. Тринадцатый штрафной. Последние двое суток я занимался размещением пополнения.
Всё это была правда. Вся, кроме той её части, которая имела значение.
Я вообще заметил за собой одну неприятную вещь: я совсем перестал врать. Взрослые врут с расстановкой: берёшь три честных факта, кладёшь их в нужном порядке и замолкаешь в нужном месте. Собеседник всё додумывает сам и потом защищает это как собственное мнение. Кто меня этому научил, даже сам не знаю. Возможно он сейчас объяснялся с генералом по поводу десяти покалеченных рекрутов.
— Допустим, — сказал лейтенант. — А если с меня спросят, почему арестанты сидят у механиков?
— Ответите, что выполнили приказ буквально. Ни один человек в истории армии ещё не погорел на том, что выполнил приказ буквально.
Это было неправдой от первого слова до последнего, зато звучало как устав. Лейтенант ещё раз посмотрел в планшет — на самую аккуратную бумагу на свете, если читать её сверху вниз и не задавать вопросов.
— Старшина! — крикнул он вдоль колонны. — Делим на три. Оранжевые — отдельно, охрану колонии — отдельно, носилки вперёд.
Он сказал это громко и быстро, как говорят решения, которые приняли сами, если верить тому, кто их произносит.
Когда мы дошли до гауптвахты, охранники Барчука вошли туда без единого слова и разошлись по камерам так быстро, будто боялись, что им не хватит места.
Мафусаил Семёнович на пороге развернулся.
— Голубчик, — сказал он лейтенанту с тёплой укоризной. — Мне бы отдельную. Я ведь не по общей части иду, у меня особый разряд.
— Отдельная занята.
— А если всё же поискать?
— Отдельная занята вашими же людьми, — терпеливо объяснил лейтенант. — Четверо человек. Вы пятый.
Барчук посмотрел в камеру, потом на меня. Я стоял в трёх шагах и ничего не говорил, потому что всё, что я хотел ему сообщить, я сообщил ещё в ангаре.
— Молодой человек, — сказал он мне. — Вы ведь тоже потом будете объясняться. Всем приходится. Это такое дело, где всегда потом объясняются.
Дверь ушла в паз, и начальник колонии остался со своей охраной в одном помещении, чего с ним, подозреваю, до посещения нашего БДК не случалось ни разу за всю его блестящую карьеру.
Носилки пошли вперёд, как только колонна стала короче.
Док посмотрел на столбик показаний и только потом на меня. — Александр Иванович, объясните мне одну вещь. Мы ведь идём обратно.
— Идём.
— А почему?
— У ИСБшников корабль сломался, — ответил я.
— Значит, отсрочка.
— Значит, появилось время.
Губы у доктора дёрнулись в короткой улыбке — первый раз за весь день.
— Спасибо.
Дверь сошлась раньше, чем я придумал вторую фразу...
Третью группу вернули в техническую зону. Здесь было шумно, а главное — здесь все были чем-то заняты, а лейтенант с конвоем среди занятых людей выглядит глупо. Старший поставил последнюю отметку и увёл своих людей так быстро, будто боялся, что его попросят придержать вон тот кабель.
Два десятка людей в оранжевом остались стоять между верстаками.
Первые три секунды они молчали. Потом кто-то в середине сказал совершенно бесцветно:
— Не повезло вам, граждане начальники.
И тут их прорвало.
Они не кричали ура и не обнимались. Просто вдруг заговорили все одновременно, громче, чем надо, и всё о постороннем: кто как шёл, кто что видел в ангаре, у кого какая была морда у конвоира. Один снял робу через голову ещё до всякой команды и швырнул её под верстак.
Люди радуются не тому, что им что-то дали. Они радуются тому, что у них что-то не забрали прямо сейчас.
Кодыч подошёл ко мне последним.
— Спасибо, парень.
