Он встал на разметке, расставив ноги, и заговорил сразу громче всех, кто говорил в этом ангаре за последний час.
— Голубчики, это недоразумение! Майор! Майор, скажите им! Я же по вашей линии! Я туда не пойду, там сыро! У меня спина!
Майор не сказал им ничего.
Начальника колонии взяли под белы рученьки и повели, и он ещё долго был слышен в боковом коридоре, где голоса не пропадают, а катаются по металлу туда-сюда, пока не закроют створку.
Потом створку закрыли.
Сотрудники в тёмной форме остались стоять посреди ангара — тридцать человек с планшетами, на которых больше нечего было отмечать. Их обтекали космоматросы с крепёжной сетью.
Затем над ангаром пошла сирена.
— Внимание по кораблю. Пятнадцать минут до перехода через «врата».
Глава 2
Лейтенанта я догнал раньше, чем он успел сделать вид, что меня не видит.
Он шёл третьим от головы колонны, держал планшет на согнутой руке и смотрел в него так, как смотрят в расписание рейсов, которые все уже ушли. Года на четыре старше меня, чужая нашивка, чужая выправка и совершенно чужой запас терпения, который к этой минуте у него кончился.
— Господин лейтенант.
— Не сейчас.
— Именно сейчас. Потом будет поздно, а объясняться будете вы.
Это его остановило. В армии вообще есть только одна волшебная формула, и звучит она примерно так: спросят с тебя.
— Говори, боец. Только быстро.
— Куда вы их ведёте?
— В карцер. Приказ командира первого штурмового. Всех, кого выводили, по тому же списку.
— А сколько в вашем списке человек?
Он ответил не сразу, и это было первое хорошее, что случилось со мной за весь день.
— Значит, считали, — сказал я. — А теперь посчитайте камеры.
— Четыре.
— Четыре, — согласился я. — На большом десантном корабле, где гауптвахта строилась под двух пьяных и одного самовольщика в месяц.
— Разместим чуть плотнее.
— Плотнее — это по десять в камеру три на три, где две койки. — Я дал ему полсекунды на раздумье. — А теперь второе. Вам что про них сказали?
— Что вместе нельзя, — нехотя отозвался лейтенант. — Охрану колонии — отдельно от остальных.
— Вот именно. Посадите их в одну коробку — через четверть часа вы будете вытаскивать оттуда не заключённых, а материал для судмедэкспертов.
Колонна между тем ползла к кормовым трапам со скоростью человека, который ещё не решил, куда идёт.
— Что ты предлагаешь? — спросил лейтенант.
Вот тут мне пришлось постараться, чтобы в голосе не появилось ничего, кроме скуки.
— Приказ был: вернуть обратно. Обратно — это туда, откуда брали. Вы же их сегодня сами собирали по трём разным местам. Значит, туда же и нужно вернуть. Начальник колонии и его охрана — на гауптвахту, места в камерах для них там вполне хватает. Раненый и врач при нём — медблок. Остальные — техническая зона.
Я кивнул в сторону коридора.
Лейтенант остановился.
Колонна прошла мимо нас ещё на полшага и тоже встала, потому что люди, которых куда-то ведут, чувствуют остановку затылком.
— В техническую зону, — медленно повторил он. — Заключённых.
— Так точно.
— Верно. Я их оттуда и забирал, — почесал затылок лейтенант. — Из кубрика техников.
— А конвой из военной полиции там при них был?
— Охраны при этих не было, — сказал лейтенант почти обиженно. Потом решительно:
— Список есть, адрес есть, остальное не моё дело.
— Золотые слова, господин лейтенант.
Он посмотрел на меня с той осторожностью, с какой смотрят на собаку, которая только что заговорила.
— Ты вообще кто?
— Рядовой Васильков. Тринадцатый штрафной. Последние двое суток я занимался размещением пополнения.
Всё это была правда. Вся, кроме той её части, которая имела значение.
Я вообще заметил за собой одну неприятную вещь: я совсем перестал врать. Взрослые врут с расстановкой: берёшь три честных факта, кладёшь их в нужном порядке и замолкаешь в нужном месте. Собеседник всё додумывает сам и потом защищает это как собственное мнение. Кто меня этому научил, даже сам не знаю. Возможно он сейчас объяснялся с генералом по поводу десяти покалеченных рекрутов.
— Допустим, — сказал лейтенант. — А если с меня спросят, почему арестанты сидят у механиков?
— Ответите, что выполнили приказ буквально. Ни один человек в истории армии ещё не погорел на том, что выполнил приказ буквально.
Это было неправдой от первого слова до последнего, зато звучало как устав. Лейтенант ещё раз посмотрел в планшет — на самую аккуратную бумагу на свете, если читать её сверху вниз и не задавать вопросов.
— Старшина! — крикнул он вдоль колонны. — Делим на три. Оранжевые — отдельно, охрану колонии — отдельно, носилки вперёд.
Он сказал это громко и быстро, как говорят решения, которые приняли сами, если верить тому, кто их произносит.
Когда мы дошли до гауптвахты, охранники Барчука вошли туда без единого слова и разошлись по камерам так быстро, будто боялись, что им не хватит места.
Мафусаил Семёнович на пороге развернулся.
— Голубчик, — сказал он лейтенанту с тёплой укоризной. — Мне бы отдельную. Я ведь не по общей части иду, у меня особый разряд.
— Отдельная занята.
— А если всё же поискать?
— Отдельная занята вашими же людьми, — терпеливо объяснил лейтенант. — Четверо человек. Вы пятый.
Барчук посмотрел в камеру, потом на меня. Я стоял в трёх шагах и ничего не говорил, потому что всё, что я хотел ему сообщить, я сообщил ещё в ангаре.
— Молодой человек, — сказал он мне. — Вы ведь тоже потом будете объясняться. Всем приходится. Это такое дело, где всегда потом объясняются.
Дверь ушла в паз, и начальник колонии остался со своей охраной в одном помещении, чего с ним, подозреваю, до посещения нашего БДК не случалось ни разу за всю его блестящую карьеру.
Носилки пошли вперёд, как только колонна стала короче.
Док посмотрел на столбик показаний и только потом на меня. — Александр Иванович, объясните мне одну вещь. Мы ведь идём обратно.
— Идём.
— А почему?
— У ИСБшников корабль сломался, — ответил я.
— Значит, отсрочка.
— Значит, появилось время.
Губы у доктора дёрнулись в короткой улыбке — первый раз за весь день.
— Спасибо.
Дверь сошлась раньше, чем я придумал вторую фразу...
Третью группу вернули в техническую зону. Здесь было шумно, а главное — здесь все были чем-то заняты, а лейтенант с конвоем среди занятых людей выглядит глупо. Старший поставил последнюю отметку и увёл своих людей так быстро, будто боялся, что его попросят придержать вон тот кабель.
Два десятка людей в оранжевом остались стоять между верстаками.
Первые три секунды они молчали. Потом кто-то в середине сказал совершенно бесцветно:
— Не повезло вам, граждане начальники.
И тут их прорвало.
Они не кричали ура и не обнимались. Просто вдруг заговорили все одновременно, громче, чем надо, и всё о постороннем: кто как шёл, кто что видел в ангаре, у кого какая была морда у конвоира. Один снял робу через голову ещё до всякой команды и швырнул её под верстак.
Люди радуются не тому, что им что-то дали. Они радуются тому, что у них что-то не забрали прямо сейчас.
Кодыч подошёл ко мне последним.
— Спасибо, парень.
— Не за что.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно. — Я посмотрел ему в лицо, потому что такие вещи говорят только так. — Я тут ни при чём. Всё, что я придумал, я придумал плохо, а спасло вас ржавое железо.
— Железо?
— Полетевшие силовые на спецборте.
Кодыч посмотрел на меня внимательно и чуть устало, как смотрят на человека, который только что сказал глупость и пока об этом не догадывается.
— Ну-ну.
— Что «ну-ну»?
— Ничего. Железо так железо.
Он отошёл к своим, а я остался стоять с отчётливым ощущением, что меня погладили по голове и поставили в угол.
В этот момент в дверях возник Палыч с тем безразличием к чужим событиям, которое вырабатывается только долгой службой или очень хорошо сыгранной ролью. Универсальный ключ лежал у него на плече, как удочка у человека, который идёт с реки и уже знает, что скажет дома.
— Так. Это что у нас за праздник? — громко спросил он. — Скоро переход, а у меня половина бригады стоит в одном месте и смотрит друг на друга!
— Палыч...
— Не «Палыч», а — господин старший техник. — Он прошёл мимо меня к оранжевым, как проходят мимо шкафа. — Переодеваемся! Своё барахло — свернуть и сунуть в ящик под вторым верстаком. Не под первым! Под первым у меня прокладки.
Зэки посмотрели сначала на него, потом на Кодыча, потом друг на друга — и начали раздеваться быстрее, чем выполняли любую команду за эти двое суток.
Вот тут я всё и понял, и понимание это было из тех, которые приходят позже, чем надо.
Он видел их в ангаре, в колонне, под конвоем, со списком и сверкой по сетчатке. Моя легенда про переведённых людей тринадцатого штрафного, которых надо бы пристроить к делу, держалась ровно до того момента, пока старик не вышел со своими ящиками к трапу чужого борта.
Он всё знал уже тогда. А сейчас орал про прокладки.
— Палыч.
— Чего тебе?
— Вы знаете, кто они.
