Мужчина стартует с места и встраивается в поток машин. От главного проспекта мы движемся к параллельной улице и проезжаем по прямой еще минут десять. Маршрут мне знаком, но он очень странный.
— Где-то перекрыто? — настороженно спрашиваю.
К дому Рафа мы должны были свернуть раньше. Получается, едем в объезд.
Водитель вдруг замолчал, словно до этого мы не общались вовсе. Я тихо открываю сумочку и нащупываю рукоятку дамского пистолета. Хорошо, что Монстр соблаговолил вернуть мне мою прелесть, без которой не мыслю ни одного выхода из дома.
Рукоятка приятно согревает ладонь, хотя по ногам уже ползет крадущийся холод. И у меня и моей семьи достаточно врагов, чтобы позволить себе беспечность.
Спустя пять минут такси останавливается напротив обычного цветочного магазина.
— Вас там ожидают, Маргарита Абрамовна.
Проматываю в памяти, говорила ли я свое имя этому незнакомцу. Точно нет.
Во рту пересыхает.
— Кто?
— Вы только не поднимайте шума. Это всего лишь разговор, — и улыбается.
Я могу поднять пистолет, нацелиться и выстрелить. Это даст мне время сбежать, но, правда, поднимется шум. Да и двери, скорее всего, заблокированы.
Мари права, я дурная. Почему я отдала телефон в ремонт до того, как решила навестить своего Монстра?
Щелкает замок, и я не спеша выхожу из машины. По лестнице за мной тут же спускаются двое амбалов и провожают внутрь салона.
Здесь прохладно и приятно пахнет свежими цветами. Только у самого входа два больших похоронных венка. На одном лента с именем Калача, на другом — незнакомая женская фамилия. А вот имя я где-то уже слышала: Алиссия.
— Кто-то знакомый? — из-за холодильника с букетами выходит Решетняк.
Он хромает и опирается на трость. По слухам, внутри он прячет с одной стороны острый нож, с другой — ампулу с ядом.
— Есть один. Он так похож на Кощея, и ему на вид тысяча лет. Все в ожидании, когда же он, наконец, сдохнет, — выпаливаю на автомате, когда в животе становится все тяжелее и тяжелее от нарастающего напряжения. Венки еще эти…
— Мне всегда нравилось твое чувство юмора, дорогая Марго. Присядем? — отходит в сторону, и за его спиной разглядываю круглый столик с двумя чашечками кофе.
Глава 21. Марго
Подойдя к столу ближе, чувствую навязчивый запах кофе и ванили. Решетняк всегда пьет именно такой: горько-сладкий и очень-очень горячий. И этот черт знает, что, например, я люблю капучино.
— Я тебя не трону, Марго, — с брезгливостью говорит и садится на белый симпатичный стул из ротанга.
— Странно это слышать от врага, — сажусь напротив, но к кофе не притрагиваюсь, пусть Решетняк и берет свою чашку, отпивает довольно большой глоток, не поморщившись.
— Убить тебя здесь и сейчас было бы неправильно.
От его слов будто проткнули позвоночник насквозь. Сижу, не двигаясь. Шумно сглатываю и делаю такой же шумный вдох. Слова «убить тебя»резанули слух и зацепили нервы. Я вдруг представила, что это мои последние минуты жизни, несмотря на заверения Решетняка не трогать.
— Я позвал тебя поговорить. Заметь, это очень мило с моей стороны, — по-старчески посмеивается.
— Поговорить?
— Именно, — делает еще один глоток и отставляет чашку.
Его глаза стали почти прозрачными, как лед. Но это не говорит о чистоте его души и прочем. Здесь все наоборот. В этом льду отражается жестокость и бесчеловечность.
— То, что ты сделала с моим сыном, ужасно, дорогая. Но… Мы с ним никогда не были близки. Он был непослушным, избалованным и совсем отбился от рук. И от семьи. Ты, можно сказать, оказала услугу. Сам на такое зверство я бы не решился. Отцовские чувства и все такое.
— Это все, что ты хотел мне сказать? Типа «спасибо»?
— Нет.
Делает паузу и с помощью своей трости встает со стула. Я заставляю себя смотреть, а не зажмуриваться от страха. Так и вижу, как он одной кнопкой на своей трости достает острый нож и вонзает его мне между бровей.
— Я не могу проигнорировать то, что ты убила моего сына, Маргарита Рерих. По закону, ваша семья тоже должна пролить кровь в ответ.
— Нет такого закона, — шиплю.
Внутри терзают страх и злость.
— Есть, родная. Есть.
Решетняк не спеша открывает холодильник с цветами и, будто забыв про меня, собирает букет. Среди всего разнообразия различаю ирисы и сиреневую гортензию. Получается довольно необычно, но красиво.
— Ты теперь Борзова, что усложняет баланс системы, — продолжает минут через пять. — Я не могу тронуть и пролить твою кровь, потому что ты принадлежишь другой семье. Как и мстить другим Рерихам, например, твоей сестре, тоже глупо и низко. Не Мари лишила жизни моего сына. Да и я не в том возрасте, чтобы бессмысленно вырубать своих конкурентов. В нашем мире должна быть четкость и структура.
Голова дымится от информации, свалившейся на меня. Во всей его речи я пытаюсь уловить суть, но пока понимаю только, что Решетняк задумал что-то другое. Не просто пустить мне пулю в лоб, а что-то более извращенное. Никогда не поверю, что старый хрыч из-за возраста решил забить на мой «маленький подарок».Его сын был редкостным подонком.
— И я придумал, — улыбается, несколько раз от радости стуча тростью о кафель. Раздается противный звук.
От такой мертвой улыбки жизнь вокруг останавливается. Он — сама смерть.
— Ты придешь ко мне сама. За помощью. И уже в ответ на услугу, я возьму с тебя обещание сыграть со мной в одну очень интересную игру. Твою любимую, Марго, где есть пистолет.Ты сама сделаешь то, что не сделаю я, — говорит загадками, но осадок от его слов вызывает во рту горечь, а в желудке пугающую пустоту.
— Я? Приду к тебе? За помощью? Ты свихнулся?
Вместо ответа он снова смеется и бросает на меня взгляд, от которого все поджилки застывают и покрываются корочкой льда. Все тело хрустит, когда я двигаюсь, а лед ломается.
Мне холодно. Где-то закололо ощущение, что Решетняк знает больше, чем говорит. Он… может быть прав, и от этого меня накрывает тревожным одеялом.
— Придешь. И очень-очень скоро. Помнишь, когда ты была маленькой, я всегда спрашивал, с какой начинкой ты хотела бы конфету?
— Я называла, и ты мне давал конфету именно с этим вкусом, — произношу тихо. Даже беззвучно.
— Потому что я знал твои желания. И знаю тебя вот уже девятнадцать лет, Марго Рерих…
Присутствие Решетняка-старшего в моей жизни было мимолетным, но постоянным. Он всегда кружил стервятником где-то поблизости, пока папа, конечно, не узнал об этом. После меня ждал строгий разговор и море откровений — кто же такой этот Решетняк. С того дня высокий, худощавый мужчина больше близко ко мне не подходил. Но я получала от него подарки на праздники: набор шоколадных конфет и непременно цветы.
— Вот, это тебе, — протягивает букет.
— Зачем?
— Когда вернешься домой, узнаешь.
Холодными руками я забираю букет и на негнущихся ногахпокидаю цветочный салон. Сажусь в то же такси, что и доставило меня сюда. Молчу. Прокручиваю в голове произошедшее за последние полчаса и не сразу понимаю, что водитель привез меня к подъезду дома.
— Как вы узнали, что я вызову такси? — уже собиралась выйти, как назрел вопрос.
— Хорошего дня, Маргарита Абрамовна, — вместо ответа получаю довольно дружелюбное пожелание.
За мной следят. Возможно, в телефоне что-то вроде жучка. Или сосед Борзова — человек Решетняка… Вариантов масса. Меня уже губит легкая паранойя.
Зайдя домой, ставлю цветы в вазу, где до этого были искусственные. И тут же хлопает входная дверь. За спиной слышу тихие шаги. До носа долетает знакомый мужской аромат, перед глазами назойливая картинка улыбающегося Монстра, в ожидании своей блондинистой.
— Не ждала тебя в такое время, — говорю, поправляя ирисы. Пальцы при этом плохо чувствуют нежные лепестки. От страха и обиды на душе бушует буря.
— Ты сегодня ездила по городу? — сухо спрашивает. Раф обходит стол и встает по правую руку от меня. Боковым зрением могу видеть его профиль Монстра.
— Да. Решила выбраться.
— И где была?
Он откуда-то уже все знает. Нет, не про встречу с Решетняком, о которой я без сомнений буду молчать. Теперь я понимаю, почему она была в цветочном магазине.
Поправляю в вазе букет свежих ирисов и гортензии.
Придется только объяснить свое появление рядом с офисом Борзова. И лучше идеи, чем бахнуть на него правду, не нахожу.
— Хотела к тебе заехать. А увидела тебя и ту! Зародилась мысль выйти из машины и прострелить ей колени, чтобы она не смогла дойти до тебя самостоятельно, но решила съездить купить себе цветы. Правда, ирисы великолепны? — Широко улыбаюсь, и мои скулы сводит. От пламенной речи сбивается дыхание. Я перестаю дышать.
— Ты… больная? — Наклоняется. Аромат цветов не перебивает запах сигарет.
Отворачиваюсь. Я не хочу, чтобы Монстр видел зачатки моих слез. Я такая же больная, как и он, вообще-то!
— Ладно, не колени. Ее ноги шикарные, признаю. Зачем портить красоту? — Вскидываю раскрытые ладони и уже хочу отойти от Борзова. Его гнев как удавка на моей шее.
— Ее зовут Алиссия.
Ток прошибает от макушки до пят. Это имя я видела на одном из похоронных венков. Щеки вспыхивают, а сердце отбивает нервный ритм, тарабаня слово: «опасность». Решетняк не просто следит за мной и знает меня, он осведомлен обо всем, что происходит в наших жизнях. Он… как червяк, заползает всюду, куда можно и нельзя.
— Ужасное имя, — выплевываю яд и чувствую себя ужасно. Мне плевать на имя, я в ярости оттого, что он говорит о ней при мне.
— Ревнуешь.
— Пф-ф-ф. Не дождешься! Своими встречами ты только очерняешь мое имя. И свое. Разве позволено женатому человеку при свете дня встречаться с… Алиссией.
— Цветы купила ты? — вдруг переключается. Мне остается хлопать глазами, как дура какая-то.
— Спроси у того, кто за мной следит.
— А за тобой никто не следит, Ржавая. Но я знаю о каждом твоем шаге.
Отхожу. Борзов преследует. Его глаза погружают меня во тьму, и тело начинает потряхивать. Примерное происходило в лесу, когда я выстрелила в него, а он наказал.
— Ты с ней спишь? — тихо спрашиваю. Его ладони подхватили меня под ягодицы. Он прижал меня к стене и сейчас его черный, порочный взгляд изучает каждую пору на моем лице.
Внутри просыпается вулкан. Обжигающая лава устремилась по венам, поднимая температуру тела.
— Нет.
Выдыхаю судорожно.
— К сожалению, — добавляет.
Скалюсь, когда Борзов довольно улыбается холодной улыбкой.
— Алиссия слишком правильная, чтобы спать с женатым. Наши отношения закончились в тот день, когда я надел долбаное кольцо тебе на палец. И снова к сожалению.
— Какой честный Монстр, — ухмыляюсь с ехидством. — А теперь опусти меня и уходи.
Обида за недельное отсутствие все чувства к Борзову пропускает через терку. Мне больно внутри, когда он так легко может говорить о своей девушке да и заявляться посреди дня, стоило мне переступить порог квартиры с букетом.
Раф плавно ослабляет хватку на моих ягодицах. Там точно появятся синяки.
Нога одна за другой касаются пола, и Борзов отступает. Очертив мощную фигуру взглядом, замечаю прилично вздыбленную ширинку и высоко поднимающуюся грудную клетку. Глаза Монстра по-прежнему цвета угля, ни полосочки синевы.
— Не вздумай приближаться!
Крошечными шажками отступаю. Спину сводит от напряжения, вдоль позвоночника стекают первые капли пота.
Протискиваюсь к оставленным вещам, чтобы нащупать сумку и взять оттуда пистолет. Монстр посмеивается, и его смех не несет ничего хорошего. Для меня.
— Не это ищешь? На этот раз я предусмотрел, — и крутит мой дамский пистолет на одном пальце. — Из-за твоей выходки с Калачом, я всю неделю откапываюсь от навалившихся проблем. Раздевайся, Рерих!
Глава 22. Раф
— Какого хрена ты его завалил, Раф? — цедит один из участников, задействованных для этого дела, стряхивая пепел мимо пепельницы.
Отмалчиваюсь до последнего. Официально против меня нет улик, но это только потому, что у нас везде свои люди. Да и вообще я не оставляю следов.
