Мушка прыгала по темной груди. Я задержал дыхание, поймал короткий миг между толчками и плавно дожал спуск.
Зверь резко сел на задние лапы, завалился набок и заскользил вниз по склону.
— Четыре! Вожака взял! — крикнул Рыжий.
Только стая не рассыпалась. Волки на миг замешкались среди деревьев, но один, видать, самый голодный или разъяренный, рванул следом за розвальнями.
Я как раз перезаряжал берданку, когда он догнал нас сзади.
Зверь запрыгнул на полоз, ударился грудью о борт и вцепился зубами в полу моего полушубка. Меня рвануло назад. Рука с винтовкой ушла в сторону, спиной я приложился о доски.
Волк, рыча, тянул вниз, сминая овчину вместе с тканью. Пасть была совсем рядом: желтые клыки, слюна на черных губах и бешеные глаза.
— Андрей! — заорал Семен.
Он развернул «Винчестер», но стрелять не мог: ствол смотрел прямо мне в ноги.
Я уперся сапогом в борт и дернул полушубок на себя. Овчина затрещала, но выдержала. Волк мотнул головой, стараясь стащить меня с розвальней.
Берданка оказалась зажата между нами. Развернуть длинный ствол не выходило.
Я выбросил руку вперед, вцепился в шерсть на загривке и всем телом прижал зверя к борту. Волк разжал пасть и попытался ухватить меня за рукав.
В этот миг я выдернул револьвер, ткнул стволом зверю под нижнюю челюсть и нажал на спуск. Голову хищника отбросило назад. Туша соскользнула и исчезла в снежной пелене.
— Пять, твою ж… — выдохнул Семен.
Оставшиеся звери еще какое-то время бежали рядом. Серые силуэты возникали меж стволами, скользили по склонам и снова пропадали, больше не решаясь нападать.
Стая отступала.
Один за другим они растворялись в морозной тайге. Последним ушел крупный волчара: задержался на опушке, посмотрел нам вслед и скрылся между деревьями.
Моренченко не сбавлял хода, пока распадок не остался позади. Лишь на более открытом месте, где дорога выходила к продуваемой ветром поляне, он натянул вожжи.
Лошади остановились, тяжело храпя. От разгоряченных спин валил пар.
— Все целы? — спросил Сашка, оборачиваясь.
— Кажись, более или менее, — ответил Семен.
Я ощупал руки, ноги, грудь. На левой поле полушубка темнели глубокие следы зубов. Овчина была прокушена, но до моей шкуры клыки не добрались.
— Ежели бы не овчина, эта тварюга тебе полруки оттяпала, — сказал Моренченко, разглядывая прореху.
— И волк еще не самый матерый попался. Другой бы целиком утащил, — добавил Рыжий.
— Не дождется.
На поляне мы споро осмотрели себя, лошадей и розвальни. У Моренченко была содрана кожа на ладони. Семен ушиб колено и растревожил не до конца зажившую рану. У меня пострадал только полушубок.
С лошадьми вышло хуже.
На крупе пристяжной темнела рваная рана. Волк все-таки достал ее зубами. Кровь стекала по шерсти, но на ногу кобыла наступала уверенно.
— Сухожилие не задел, — определил Моренченко, осторожно ощупав рану. — Мясо только рванул. Заживет, если гнить не начнет.
Снегом счистили кровь только с шерсти вокруг раны. В дорожной суме были выданные Юдинцевым карболовый раствор, чистая корпия и бинты. Моренченко обработал укусы, я помог наложить повязку.
Следом занялись упряжью.
Одну постромку волк почти перекусил: держались лишь несколько сыромятных жил. Сашка временно стянул поврежденное место запасным ремнем. Потом проверили полозья. После удара о камень переднее крепление разболталось, но сам полоз уцелел. Его подтянули веревкой и подбили деревянным клином.
С оружием тоже разобрались. В «Винчестере» Семена оставалось несколько патронов, да десяток в патронташе. У меня патронов для берданки хватало, да и к револьверу был небольшой запас. Приклад винтовки Моренченко теперь украшала глубокая царапина, а пострелять ему толком и не довелось.
— Ох и заваруха, — выдохнул Семен, усаживаясь на снег и осторожно вытягивая ногу. — Коли бы не я, Саня, утащил бы тебя серый.
Моренченко на мгновение задумался.
— Какой еще серый?
— Тот, что на пристяжную прыгнул. Ты с облучка чуть не вылетел, я тебя за пояс удержал.
— Так это я вас спасал. Не ударь я волка, он бы и тебя покусал.
— Может, и так.
— Добре, — хмыкнул Саня.
Они посмотрели друг на друга и вдруг одновременно рассмеялись.
— Ладно, — поднялся Моренченко. — Волков собирать надо, пока стая обратно не вернулась.
Мы проехали немного назад. Пять туш стянули к дороге и погрузили на розвальни. Вожак оказался особенно крупным, настоящий матерый зверь. Остальные тоже были не мелкие.
Я предложил отвезти добычу Алексею Ли.
— Шкуры хорошие, мех вон какой густой. Леха со своими земляками снимет, засолит, а позже выделает.
— А что им за работу? — спросил Семен.
— Жир, кости, сухожилия оставим им. Может, еще что по своим обычаям используют, слыхал я про то. Мясо собакам пойдет, если хорошо проварить.
— А шкуры нам? — уточнил Моренченко.
— Все пять.
— Тогда годится.
Туши притянули веревками, и розвальни заметно просели. Раненую пристяжную теперь приходилось особенно беречь, поэтому дальше пошли спокойным шагом.
До Лончаково было далеко, а ночевать на морозной дороге с раненой лошадью и поврежденной упряжью не хотелось. На лесистом склоне еще мелькали серые тени. Волки держались следом, словно ждали, не ослабеет ли лошадь.
Я вспомнил о сторожевом посте лесной стражи.
— Тут неподалеку пост Антипа Семеновича. Того самого объездчика, которого мы отбивали у людей Домбровского.
— Дорогу знаешь?
— Найдем. От тракта должна уходить старая просека.
— Тогда туда правим, — решил Моренченко. — Переночуем, лошадей обиходим, упряжь починим, а поутру двинемся дальше.
Свернули на заметенную просеку. Поначалу розвальни шли тяжело, несколько раз приходилось слезать и пробивать им путь, но вскоре между деревьями показался тонкий дымок.
Сторожевой пост стоял на прежнем месте: низкий сруб, сарай, тесная поветка для лошадей и длинный лодочный навес у замерзшей протоки.
Антип Семенович вышел на крыльцо с ружьем. Сначала не признал нас в сумерках, а разглядев меня, расплылся в улыбке.
— Громов? Андрей? Ну и гости! Добро пожаловать, братцы! Вы чего это на санях притащили?
— Волков.
— Вижу, что не лебядей. Где ж вы хоть столько набрали?
— Сами за нами решили прогуляться, — ответил Семен. — Повечерять, видать, собиралися.
Антип оглядел разорванный полушубок, окровавленную повязку на лошади и покачал головой.
— Знатно они вас встретили.
— Заводите коней под поветку. Волков от жилья подальше надо оттащить, не то мои собаки до утра с ума сойдут.
Коней тщательно выводили шагом, давая им полностью остыть после дикого бега, и досуха растёрли бока соломенными жгутами от пота и грязи. Раненую пристяжную завели под навес, сняли хомут со шлеёй, промыли рану тёплой водой и поменяли повязку. Через час, когда животные окончательно успокоились, дали им тёплой, заправленной горстью ржаной муки воды и подкинули в ясли сена.
Овса в кормушки положили совсем понемногу, буквально по одной небольшой мере на брата, чтобы после тяжёлой дороги не заварить коням желудки. На спины накинули попоны. Постромку починили уже как надо. Антип достал сыромятный ремень, шило и дратву. Моренченко вырезал повреждённый клыками участок и сшил ремни внахлёст. Крепление полоза тоже подтянули, выбив треснувшую чеку и забив новый дубовый клин.
Внутри поста было тесно, но тепло. По стенам висели старые капканы, на гвоздях сушилась рыба, возле печи стояли пешни, багры и лыжи.
Антип поставил на огонь котелок с мясной похлебкой и добавил крупы. На стол легли хлеб и вяленые ястыки кеты. После морозной дороги горячая похлебка пришлась к месту.
— Мы сегодня один обоз встретили, — сказал Семен, дуя на ложку. — В крытых санях, под сильной охраной. Нас чуть в овраг не загнали, чтобы дорогу уступили.
Антип Семенович поднял глаза.
— Да ты что!
— Несколько саней. Низкие, тяжелые, полозья железом оббиты. Охраны с десяток, а то и больше.
— Наверное, приисковый транспорт.
— Золотишко? — оживился Рыжий.
— Не поручусь. — Антип пожал плечами. — Но, когда морозы устоятся, с приисков начинают вывозить добытое. Летом тяжелые подводы в грязи вязнут, а зимой промерзшая дорога большой вес держит.
— Куда везут?
— Маршрут знает лишь конвой да начальство. — Антип усмехнулся. — Любопытным про то знать ни к чему. Из-за приискового золота народу тут пропало, мама не горюй! Увидал такой транспорт, уступи дорогу и забудь.
Он помешал похлебку.
— В последние седмицы возле постов чужой люд крутится. Расспрашивают, где зимняя дорога хорошая, какие гати уже промерзли, когда обозы пойдут. Одни корневщиками называются, другие промысловиками. Только настоящий промысловик про такое языком чесать не станет.
Мы с Семеном переглянулись.
— Сообщали куда надо? — спросил я.
— Сообщал. На то и моя служба: примечать и докладывать. А выводы пускай начальство делает.
Ночью волки снова дали о себе знать.
Вой разнесся над протокой. Ему ответили со стороны дороги, затем дальше по склону. Собаки Антипа зарычали под навесом, лошади забеспокоились.
Моренченко прислушался.
— После такой встречи на рожон они, может, и не полезут. Только совсем стая не ушла. Еще поглядит за нами.
Караул несли по очереди. На моей смене до поры было тихо. Мороз крепчал, снег поскрипывал под сапогами. Я стоял у угла поста, прикрывая берданку полой от снега.
На дальнем склоне мелькнула тень. Потом еще две.
Волки сидели среди деревьев, слишком далеко для выстрела, и смотрели на пост. Серые силуэты почти сливались со снегом, временами поблескивали глаза.
Они не приближались.
Через час меня сменил Рыжий. Я забрался на нары и провалился в сон.
На рассвете снова осмотрели лошадь. Рана выглядела чистой. Оставалось надеяться, что не загноится. Антип дал нам еще корпии и старый ремень про запас.
— Заезжайте, коли путь рядом пройдет, — сказал он на прощание. — Вам я завсегда рад.
— Благодарствуем за кров и хлеб, Антип Семенович.
— С Богом, братцы!
Тронулись, как только рассвело. Ночной мороз укрепил дорогу, розвальни пошли легче, а волчьи туши окончательно окоченели.
В Лончаково въехали без новых приключений. Лошадей сразу отвели к конюшне, волчьи туши оставили на морозе. После этого мы втроем отправились в станичное правление.
