— Волков.
— Вижу, что не лебядей. Где ж вы хоть столько набрали?
— Сами за нами решили прогуляться, — ответил Семен. — Повечерять, видать, собиралися.
Антип оглядел разорванный полушубок, окровавленную повязку на лошади и покачал головой.
— Знатно они вас встретили.
— Заводите коней под поветку. Волков от жилья подальше надо оттащить, не то мои собаки до утра с ума сойдут.
Коней тщательно выводили шагом, давая им полностью остыть после дикого бега, и досуха растёрли бока соломенными жгутами от пота и грязи. Раненую пристяжную завели под навес, сняли хомут со шлеёй, промыли рану тёплой водой и поменяли повязку. Через час, когда животные окончательно успокоились, дали им тёплой, заправленной горстью ржаной муки воды и подкинули в ясли сена.
Овса в кормушки положили совсем понемногу, буквально по одной небольшой мере на брата, чтобы после тяжёлой дороги не заварить коням желудки. На спины накинули попоны. Постромку починили уже как надо. Антип достал сыромятный ремень, шило и дратву. Моренченко вырезал повреждённый клыками участок и сшил ремни внахлёст. Крепление полоза тоже подтянули, выбив треснувшую чеку и забив новый дубовый клин.
Внутри поста было тесно, но тепло. По стенам висели старые капканы, на гвоздях сушилась рыба, возле печи стояли пешни, багры и лыжи.
Антип поставил на огонь котелок с мясной похлебкой и добавил крупы. На стол легли хлеб и вяленые ястыки кеты. После морозной дороги горячая похлебка пришлась к месту.
— Мы сегодня один обоз встретили, — сказал Семен, дуя на ложку. — В крытых санях, под сильной охраной. Нас чуть в овраг не загнали, чтобы дорогу уступили.
Антип Семенович поднял глаза.
— Да ты что!
— Несколько саней. Низкие, тяжелые, полозья железом оббиты. Охраны с десяток, а то и больше.
— Наверное, приисковый транспорт.
— Золотишко? — оживился Рыжий.
— Не поручусь. — Антип пожал плечами. — Но, когда морозы устоятся, с приисков начинают вывозить добытое. Летом тяжелые подводы в грязи вязнут, а зимой промерзшая дорога большой вес держит.
— Куда везут?
— Маршрут знает лишь конвой да начальство. — Антип усмехнулся. — Любопытным про то знать ни к чему. Из-за приискового золота народу тут пропало, мама не горюй! Увидал такой транспорт, уступи дорогу и забудь.
Он помешал похлебку.
— В последние седмицы возле постов чужой люд крутится. Расспрашивают, где зимняя дорога хорошая, какие гати уже промерзли, когда обозы пойдут. Одни корневщиками называются, другие промысловиками. Только настоящий промысловик про такое языком чесать не станет.
Мы с Семеном переглянулись.
— Сообщали куда надо? — спросил я.
— Сообщал. На то и моя служба: примечать и докладывать. А выводы пускай начальство делает.
Ночью волки снова дали о себе знать.
Вой разнесся над протокой. Ему ответили со стороны дороги, затем дальше по склону. Собаки Антипа зарычали под навесом, лошади забеспокоились.
Моренченко прислушался.
— После такой встречи на рожон они, может, и не полезут. Только совсем стая не ушла. Еще поглядит за нами.
Караул несли по очереди. На моей смене до поры было тихо. Мороз крепчал, снег поскрипывал под сапогами. Я стоял у угла поста, прикрывая берданку полой от снега.
На дальнем склоне мелькнула тень. Потом еще две.
Волки сидели среди деревьев, слишком далеко для выстрела, и смотрели на пост. Серые силуэты почти сливались со снегом, временами поблескивали глаза.
Они не приближались.
Через час меня сменил Рыжий. Я забрался на нары и провалился в сон.
На рассвете снова осмотрели лошадь. Рана выглядела чистой. Оставалось надеяться, что не загноится. Антип дал нам еще корпии и старый ремень про запас.
— Заезжайте, коли путь рядом пройдет, — сказал он на прощание. — Вам я завсегда рад.
— Благодарствуем за кров и хлеб, Антип Семенович.
— С Богом, братцы!
Тронулись, как только рассвело. Ночной мороз укрепил дорогу, розвальни пошли легче, а волчьи туши окончательно окоченели.
В Лончаково въехали без новых приключений. Лошадей сразу отвели к конюшне, волчьи туши оставили на морозе. После этого мы втроем отправились в станичное правление.
Докладывал Моренченко, как старший в дороге.
Овсянников стоял над картой и задавал вопросы один за другим:
— Где именно встретили стаю?
— Вот здесь, — показал Моренченко. — Перед узким распадком, на дороге к посту Антипа Семеновича.
— Сколько было зверей?
— Не меньше дюжины, может, больше. В темноте точно не сосчитать.
— Убили сколько?
— Пять.
— Следов ближе к станице не видели?
— На обратном пути нет.
— Сани?
— Полоз цел, крепление подтянули. Постромку заменили.
— А лошадки как?
— Рана рваная у одной, но на ногу наступает. Конюх уже смотрит.
Глеб Маркелович сделал несколько отметок.
— Скорее всего, стая спустилась из северных распадков. Ранние морозы, дичь отошла, вот волки и начали пробовать лошадей на дороге. Значит так, записывай, Парамон.
Писарь обмакнул перо.
— Предупредить дальние заимки, лесные посты и охотников. Женщин и подростков в тайгу по одному не выпускать. Зимним разъездам проверять волчьи следы возле дорог. На опасных участках поставить у дороги предупреждающие вешки. Если нападение повторится, соберем облаву.
Он повернулся к Моренченко:
— Туши уже решили куда девать?
— Хотели отвезти Алексею Ли. Китайцы шкуры снимут и обработают.
— Добре.
За оврагом, ближе к Кубанской улице, стояли фанзы семи китайских семей, принявших русское подданство. Из наружных труб тянулся дым. Сперва он проходил по каналам под широкими глинобитными лежанками, прогревал их и только потом уходил наружу. В такую зиму теплые лежанки были спасением. Во дворе несколько мужчин чинили ограду.
При виде пяти окоченевших волчьих туш вся работа остановилась.
Лешка Ли подошел, присел возле вожака и раздвинул шерсть на загривке.
— Хороший мех. Зимний, густой, шкура хороший будет.
— Снять сможешь? — спросил я.
— Снять. Мездру вычистить, солью пройти и сушить. Полная выделка уже потом. Быстро нельзя, шкура испортится.
— Так и договоримся. Все пять шкур вернешь нам после выделки.
Ли кивнул:
— Шкуры тебе верну. Чистые, мягкие будут, только не быстро. Мясо, кость, жир я заберу. За работу платить не надо.
— Годится.
Ли позвал еще троих. Они принесли ножи, деревянные скребки и широкие лотки. Туши у огня греть не стали, а занесли в прохладный сарай, чтобы отходили понемногу.
— Желчь тоже забрать? — спросил Ли.
— Забирай.
Китаец заулыбался:
— Чудо не обещаю. Старики используют, как деды учили. Жир тоже нужен, кость, сухожилия. Мясо собакам сварим.
Один из стариков вынес маленький глиняный горшочек и протянул мне.
— А это что?
— Мазь, — пояснил Ли. — Жир животный, камфора и трава. Спина мерзнуть, растирать. Нога болеть, растирать. Много не надо, кожу жечь будет.
Я передал горшочек Семену. Ему сейчас нужней.
От поселения я пошел к куреню бабы Серафимы. Саша наверняка уже знала, что мы вернулись. Хотелось повидать ее и успокоить, заодно показать разодранный волком полушубок, глядишь и починит.
Когда я постучал в калитку, уже стемнело. Вскоре засов отодвинулся.
— Доброго вечера, бабушка Серафима.
— И тебе доброго, Андрюша. Наконец-то объявился, — сказала она, пропуская меня во двор. — Сашенька со вчерашнего вечера места себе не находит, все на дорогу поглядывает.
В горнице за большим столом сидели Саша и Нюрка, склонившись над темно-зеленым сукном.
— Здорово вечеряли, девицы-красавицы, — поздоровался я.
— Слава Богу, Андрей, скажешь тоже! — отозвалась Нюрка.
Саша поднялась мне навстречу и почти сразу перевела взгляд на разодранную полу полушубка.
— Слава Богу, вернулся. Мы уж думали, опять что стряслось. Где вас столько носило?
— Волки на дороге задержали. Потом пришлось ночевать на посту у Антипа Семеновича. Сам я цел, не тревожься.
— Цел он… — Саша подошла ближе и осторожно развела края прорехи. — Сымай полушубок, герой, пока дальше не расползлось.
Я разделся в сенях и вернулся в горницу. Саша разложила полушубок под лампой, осмотрела следы клыков и достала из корзины кусок ровдуги.
— Просто стянуть не выйдет. Изнутри поставлю кожаную накладку и двойным швом пройду. Следы зубов останутся, зато дальше не поползет.
— Даже лучше. Будет что детям рассказать.
— Вы сперва этих детей заведите, а то у вас то волки, то еще не пойми кто, — усмехнулась Нюрка.
Я махнул рукой и кивнул на разложенные по столу сукно и желтую материю для лампасов.
— Чей заказ?
— Макара Остапенко. Новый чекмень и шаровары заказал через Нюру.
Анна Григорьевна, сидевшая напротив, прищурилась над иглой.
— Вы долго еще ворковать станете? Я из-за вас третий раз ниткой мимо ушка тычу.
