По маршрутному листу в команде числились четыре рабочих и две подводы. Перед нами было пятеро рабочих и три санные подводы, не считая техника и охраны.
— А пятый кто? — спросил я.
Старший техник указал на худощавого человека в коротком полушубке.
— Проводник. Наняли в проводники, он хорошо местность знает.
— Где наняли?
— В Хабаровке, перед выходом.
— Тогда почему о нем в бумагах ни слова? Ни имени, ни отметки о довольствии?
Техник скривился.
— Торопились, вот и записать не успели.
Я развернул опись.
В описи значились два аппарата Морзе с заводскими номерами. На наружных бирках опечатанных коробов стояли другие номера.
— Номера с описью не сходятся.
— Короба на складе перепутали, — ответил техник слишком быстро. — Содержимое то же самое.
На одном ящике под свежей краской проступало старое клеймо:
«Ю.-У. ИЗЫСК. ПАРТ.»
Груз шел как имущество почтово-телеграфного ведомства, а один из ящиков прежде принадлежал Южно-Уссурийской изыскательской партии. Такое же клеймо я уже видел на обрезке холста, который Киле принес с корневой тропы.
Я снова посмотрел на подпись начальника Козловской почтово-телеграфной конторы. Этот росчерк мне уже попадался на казенных бумагах, когда я помогал в правлении писарем, и сейчас выглядел иначе. Фамилию будто старательно срисовывали: линии шли медленно, с едва заметными остановками.
Каждую странность по отдельности еще можно было объяснить: лишняя подвода, нанятый проводник, перепутанные ящики, старое клеймо. Вместе они складывались в поганую картину.
Я вернул бумаги Албазову.
— Денис Палыч, я бы их пока не отпускал. Бумаги будто настоящие, а числа не сходятся. И один ящик чужим клеймом мечен.
Албазов посмотрел на рабочих, потом на сопровождающих.
— Разворачивайте сани к пикету. Там дождетесь, пока мы сверим бумаги через правление.
Старший техник сразу вскинулся:
— Помилуйте, господин урядник! Работы срочные. Если до завтра не дойдем до станции, связь с Хабаровкой может прерваться. У меня предписание!
— Предписание мы видели, — ответил Албазов. — Теперь проверим.
— Вы не имеете права задерживать правительственный груз!
— На границе сперва проверим, потом поедете.
Техник шагнул ближе.
— Я буду жаловаться вашему начальству!
— Пожалуйся, — спокойно сказал Албазов.
Один из сопровождающих стоял справа, чуть позади старшего техника. До этого он держал обе руки поверх полушубка, а теперь правая скользнула под полу. Макар, Минюхин и Бортеньев как раз осматривали в этот момент третьи сани. Движение заметил только я.
— Денис Палыч… двадцать два.
Глава 8. Первопроходец Маруська
Несколько дней назад Овсянников велел разъездам и пикетам выучить короткие числовые сигналы. «Одиннадцать» означало подозрение и наблюдение, «двадцать два» — непосредственную угрозу оружием, «тридцать три» — возможную засаду или скрытого сообщника. Остальные служили для отхода, задержания и вызова помощи.
Албазов даже не повернул головы. Опустил руку с бумагами и спокойно произнес:
— Руки всем держать на виду.
Старший техник осекся.
— Что еще за…
— Я сказал: руки на виду!
Вооруженный сопровождающий замер, но руку из-под полы не убрал.
Я выхватил револьвер и направил ему в грудь.
— Вытаскивай медленно.
— Вы не так поняли. — Он перевел взгляд с меня на Албазова.
— Объясни по-русски, — предложил Денис Павлович. — Только сперва покажи, куда руку сунул и что достать хотел.
Макар с Минюхиным разом оставили сани и взяли под прицел остальных. Бортеньев отошел к лошадям, перехватил повод передней пары и стал успокаивать встревоженных криками животных.
Рабочие замерли возле подвод.
— Мы ничего не делали, господин урядник!
— Стойте спокойно, тогда во всем разберемся, — ответил Албазов.
Сопровождающий медленно вытащил руку. В пальцах оказался не револьвер, а небольшой кожаный футляр.
— Положите на снег, — потребовал я.
— Здесь документы.
— Клади, клади давай!
Человек осторожно положил футляр на снег и отошел по приказу Албазова. Денис Павлович поднял находку и раскрыл.
Внутри лежали сложенный пакет под сургучной печатью и небольшое удостоверение. Денис Павлович пробежал глазами первые строки и протянул документ мне.
Удостоверение было выдано на имя коллежского секретаря Сергея Николаевича Савина, состоящего для особых поручений при управлении Приамурского края. Внизу стояли подпись и гербовая печать.
На запечатанном пакете имелась надпись:
«Вскрывать только в крайней необходимости»
— Почему сразу не показали? — спросил Албазов.
— Мне велено предъявлять пакет только начальствующему лицу, если без этого нельзя продолжить путь, — ответил сопровождающий. — До нынешней минуты такой необходимости не было.
— А за полой у тебя только бумаги?
— Револьвер тоже имеется. Слева, под мышкой.
— Макар, забери.
Завьялов подошел сбоку, расстегнул на Савине полушубок и вытащил из кобуры, скрытой под мышкой, небольшой пятизарядный «бульдог».
— Еще оружие?
— Нож в сапоге. Хозяйственный.
И его изъяли. Второй сопровождающий, до того державшийся возле задних саней, медленно снял с плеча берданку и положил на снег.
Старший техник возмущенно развел руками.
— Господин урядник, это уже ни в какие ворота! Задержать правительственную команду, навести оружие на служащего особых поручений…
— Не гомони, — оборвал его Албазов. — Коли все чисто, скоро поедете дальше. А если нет, горло продрать еще успеется и в другом месте.
Он еще раз просмотрел удостоверение Савина, но запечатанный пакет вскрывать не стал.
— До пикета далеко? — спросил Савин.
— Версты три.
— Предлагаю дойти до пикета и вызвать вашего атамана либо доставить меня к нему. Рабочих и груз можно оставить под охраной. В Казакевичеву мы все равно не поспеем засветло.
— Это уж я сам решу.
Албазов обернулся к нам:
— Макар, остаешься с Петром и Ильей. Отведите обоз к пикету. Оружие изъять до особого распоряжения.
— Сделаем.
— Громов, поедешь со мной. Господин Савин, старший техник и их проводник тоже.
Денис Павлович вернул удостоверение Савину, а запечатанный пакет оставил у себя.
— Револьвер пока останется у нас. Вернем после разговора с атаманом.
— Не возражаю.
Спокойствие Савина мне не нравилось. Он явно не боялся проверки. Значит, либо документы были настоящими, либо подделаны так хорошо, что он в них не сомневался.
Мы повернули к Лончаково. Старший техник всю дорогу недовольно сопел и бормотал о сорванных сроках. Савин молчал. На невысоком вороном мерине держался уверенно и внимательно смотрел по сторонам.
— Местность запоминаете? — спросил я.
— Привычка, — коротко ответил он.
— Служебная?
— Любая полезная привычка и в службе лишней не бывает.
Больше он на разговор не пошел.
Возле станицы Албазов выслал вперед Матвея предупредить Овсянникова. И когда мы добрались до площади, Глеб Маркелович уже ждал на крыльце правления.
Он выслушал короткий доклад, взял запечатанный пакет и осмотрел печать.
— Все в кабинет, — наконец распорядился атаман. — Громов, ты тоже.
Внутри Овсянников повертел пакет в руках.
— Вскрываю?
— Имеете право, — подтвердил Савин. — Раз обстоятельства вынуждают.
Глеб Маркелович сломал сургуч и развернул листы. По мере чтения лицо его становилось все внимательнее.
— Так вот зачем вас в Казакевичеву послали.
— Именно так.
— А открытое предписание почему составлено с такими ошибками?
Старший техник сразу встрял:
— Я же объяснял: часть имущества меняли перед самым выходом!
