При выносе условного раненого нам достался Митька. Бортеньев быстро наложил повязку и организовал переноску. Мы забрали не только Медведовского, но и его винтовку, патроны, суму с донесением и документами.
Посредник отдельно отметил:
— Козловские раненого выносят, оружие и донесение не бросают. Правильно.
Конное испытание мы прошли достойно. Однако лошади казакевичевского приготовительного разряда были лучше подобраны, да и всадники оказались опытнее. На участке с развевающимся полотнищем конь Меренского шарахнулся в сторону. Саня удержался в седле, но потерял несколько секунд.
Перед последним состязанием казакевичевские опережали нас на один балл.
Финальным испытанием, которое должно было определить победителя, стал ножевой бой.
На столе лежали деревянные учебные клинки. Кромки натерли мелом, чтобы оставались следы попаданий.
Нам разъяснили правила:
— Требуется обезоружить противника либо обозначить поражение. После команды «стой» немедля прекратить бой. Продолживший атаку будет снят с испытания независимо от результата.
От Казакевичевского округа вышел рослый малолеток лет восемнадцати. Он выше меня на полголовы и шире в плечах. По тому, как легко вращал деревянный нож, было видно, что дело это знал не понаслышке.
— Федот Мартынов, — шепнул Архипов Семену. — На кулачных боях редко проигрывает.
От нашего округа вызвали меня.
Я снял чекмень и пояс, отдал Прохору и, оставшись в рубахе, вышел в круг.
Федот окинул меня взглядом и усмехнулся. Наверняка решил, что задавит силой.
— Начали!
Он бросился вперед без раскачки. Широко ударил сверху вниз, тут же нанес второй удар, напором пытаясь вытеснить меня к черте.
Я ушел в сторону, но отвечать не стал. Федот продолжал теснить, работая короткими рывками и каждый раз возвращая нож к груди.
Третий удар я едва не пропустил. Деревянный клинок свистнул у самой рубахи. Следующий все же зацепил плечо, оставив меловую полосу.
По краю круга зашумели казакевичевские.
— Дожимай, Федот!
Противник решил, что почти победил, ускорился и стал сильнее вкладываться в удары.
Память Добрецова подсказала: силой с ним тягаться не стоит. Надо дождаться момента и перехватить руку с ножом.
Федот ударил справа. Я отступил позже, чем следовало, и деревянный нож скользнул по рукаву, оставив еще одну белую черту. Теперь соперник окончательно уверился в своем превосходстве.
— Чего пятишься? — выдохнул он.
Я позволил ему прижать меня почти к самой границе круга.
Федот занес нож для очередного удара сверху, но в этот раз я не отступил, а шагнул под его руку. Левой перехватил запястье, правым плечом врезался в грудь, зацепил стопой ближнюю ногу и всем корпусом провернул соперника через себя.
Федот потерял равновесие. Вооруженная рука оказалась вывернута. Он попытался удержать нож, но я ударил его кистью о свое колено.
Деревянный клинок выпал в пыль.
Федот повалился на спину. Я свободной рукой подхватил его нож и остановил меловую кромку у самого горла.
Над плацем стало тихо.
— Стой! — скомандовали нам.
Я тут же убрал клинок и отступил назад.
— Победа Козловского округа!
Тишину разорвали крики.
— Любо!
— Ай да Громов!
Прохор подскочил первым и хлопнул меня по спине. Меренский с Митькой заорали от радости.
Я подал Федоту руку. Он помедлил, но все же принял помощь и поднялся.
— Ловко ты, — признал он сквозь зубы. — Не ожидал.
— Потому и попался.
Победа вывела Козловский округ на первое место, всего на один балл впереди Казакевичевского.
После завершения испытаний все команды снова построили на плацу.
Перед строем вышел офицер комиссии и развернул ведомость.
— По совокупности результатов первое место в войсковом смотре занимает Козловский округ. Казакевичевский округ уступил с минимальным отрывом и также показал отличную подготовку.
Отдельно назвали нашу пятерку.
Мельникова отметили за уверенное командование. Меренского — за своевременное принятие руководства после условной гибели старшего. Медведовского — за наблюдательность и точное определение расстояний. Бортеньева — за помощь раненому и сохранение оружия. Меня — за обнаружение ложного следа, стрельбу и ножевой бой.
Реестровые казаки Козловского округа получили похвалу за исправность оружия и общую подготовку.
Затем выступил представитель войскового управления.
— По распоряжению его высокопревосходительства Приамурского генерал-губернатора генерала-лейтенанта барона Андрея Николаевича Корфа Козловскому округу выделяется войсковое пособие в размере двухсот рублей серебром.
По строю прошел одобрительный гул.
— Средства предназначаются на устройство учебного стрельбища, изготовление мишеней, приобретение патронов для учебных стрельб, ремонт оружия и снаряжение приготовительных разрядов.
Эпов вышел вперед и принял свидетельство на выдачу денег из войскового казначейства.
Потом нас пятерых вызвали из строя. На покрытом сукном подносе лежали небольшие посеребренные фляги. На одной стороне была выгравирована надпись: «Уссурийское казачье войско». На другой: «Войсковой смотр. Хабаровка. 1889».
— Это личный подарок генерал-губернатора участникам победившей команды, — объявил офицер. — Не государственная награда, а память о первом большом смотре нового войска.
Каждому вручили по фляге. Я повертел свою в руке, сунул за пазуху чекменя и вернулся в строй.
Все уже решили, что церемония окончена. Однако офицер комиссии взял другую папку и развернул наградную ведомость.
— Казак Громов Андрей Васильевич, выйти из строя!
Я шагнул вперед.
Перед строем стояли Корф и Унтербергер. Барон негромко сказал что-то губернатору, и тот подозвал меня жестом. Офицер начал зачитывать представление.
— За мужество, проявленное при обороне русского форта Новая Москва в Абиссинии. За спасение русских подданных от расправы. За овладение иностранным судном ради спасения приговоренных к смерти соотечественников и возвращение их под защиту Российской империи. А также за бдительность и самоотверженность при раскрытии убийства гвардейского ротмистра Резанова на борту парохода Добровольного флота «Кострома» …
Весь строй смотрел на меня. О награде объявили еще в Лончаково, но сама медаль только теперь добралась до Хабаровки.
Генерал-майор Унтербергер принял с подноса серебряную медаль «За храбрость» третьей степени на Георгиевской ленте и собственноручно приколол ее к моему чекменю.
— Служи честно, Андрей Громов.
— Рад стараться, ваше превосходительство! — отчеканил я так, что зазвенело в ушах.
Следом вынесли шашку в простых кожаных ножнах с серебряным прибором. Работа отменная, без лишней вычурности. На устье серебром вывели мои инициалы.
— Подарок от генерал-губернатора Корфа, — пояснил офицер.
— За проявленное мужество и образцовую службу.
Я принял оружие обеими руками, поклонился барону и громко выкрикнул:
— Покорнейше благодарю, ваше высокопревосходительство!
— Скажите несколько слов, — предложил Унтербергер.
Горло внезапно пересохло. Я повернулся к замершему плацу и посмотрел на строй.
— Рад стараться за Веру, Царя и Отечество! — голос слегка охрип. — Только не я один достоин этой награды. Она принадлежит и тем, кому не суждено было вернуться домой из Новой Москвы.
Несколько мгновений над плацем стояла тишина.
Потом строй грянул:
— Любо!
Я вернулся на место, приложив руку к медали на груди.
Следом вызвали Семена.
— Бирюков Семен Трофимович!
Рыжий вышел вперед. По распоряжению Корфа Сема получил такую же шашку с серебряным прибором за мужество при защите русских поселенцев в Сагалло.
Церемония продолжалась еще около получаса. Награды получили многие казаки: за беспорочную пограничную службу, отражение хунхузских налетов, спасение товарищей.
Наконец офицер раскрыл последний футляр.
— Атаман станицы Лончаково Огородник Денис Иванович!
Огородника в Хабаровке не было. Наградное представление зачитывали в его отсутствие.
Дениса Ивановича наградили Георгиевским крестом за руководство обороной Лончаково, отражение крупного хунхузского нападения, личное мужество и продолжение командования после ранения. Отдельно упоминались годы службы, укрепление станицы и забота о людях, но основанием для награды было именно боевое отличие.
Футляр и наградной лист под расписку принял Овсянников.
— Вручите лично, — сказал Унтербергер.
— Так точно, ваше превосходительство.
На этом церемония завершилась.
Над плацем разом прокатились команды. Округа один за другим снимались с места, уводили коней, приготовительные разряды выстраивались возле наставников.
Я еще раз глянул на серебряную медаль. Семен наполовину обнажил подаренную шашку и придирчиво осматривал клинок.
— Добрая сталь, — заключил он. — Не бутафория какая для парадов.
— Убери, пока урядник не увидел. Прямо на плацу он обнову испытывать вздумал.
Рыжий нехотя вернул шашку в ножны.
Мы уже собирались идти к своим, когда дорогу нам преградил молодой штабной писарь.
— Казаки Громов и Бирюков?
— Они самые, — отозвался Семен.
— Велено обоим немедля явиться в штаб. Следуйте за мной.
Мы переглянулись. Прохор, стоявший неподалеку, вопросительно поднял брови.
— Ступайте, — разрешил Овсянников, услышав приказ. — Как освободитесь, сразу в расположение.
Писарь провел нас через опустевший край плаца к длинному зданию. У крыльца дежурили двое казаков. Из-за закрытых дверей доносились голоса офицеров, звон посуды и шелест бумаг.
