Я принял оружие обеими руками, поклонился барону и громко выкрикнул:
— Покорнейше благодарю, ваше высокопревосходительство!
— Скажите несколько слов, — предложил Унтербергер.
Горло внезапно пересохло. Я повернулся к замершему плацу и посмотрел на строй.
— Рад стараться за Веру, Царя и Отечество! — голос слегка охрип. — Только не я один достоин этой награды. Она принадлежит и тем, кому не суждено было вернуться домой из Новой Москвы.
Несколько мгновений над плацем стояла тишина.
Потом строй грянул:
— Любо!
Я вернулся на место, приложив руку к медали на груди.
Следом вызвали Семена.
— Бирюков Семен Трофимович!
Рыжий вышел вперед. По распоряжению Корфа Сема получил такую же шашку с серебряным прибором за мужество при защите русских поселенцев в Сагалло.
Церемония продолжалась еще около получаса. Награды получили многие казаки: за беспорочную пограничную службу, отражение хунхузских налетов, спасение товарищей.
Наконец офицер раскрыл последний футляр.
— Атаман станицы Лончаково Огородник Денис Иванович!
Огородника в Хабаровке не было. Наградное представление зачитывали в его отсутствие.
Дениса Ивановича наградили Георгиевским крестом за руководство обороной Лончаково, отражение крупного хунхузского нападения, личное мужество и продолжение командования после ранения. Отдельно упоминались годы службы, укрепление станицы и забота о людях, но основанием для награды было именно боевое отличие.
Футляр и наградной лист под расписку принял Овсянников.
— Вручите лично, — сказал Унтербергер.
— Так точно, ваше превосходительство.
На этом церемония завершилась.
Над плацем разом прокатились команды. Округа один за другим снимались с места, уводили коней, приготовительные разряды выстраивались возле наставников.
Я еще раз глянул на серебряную медаль. Семен наполовину обнажил подаренную шашку и придирчиво осматривал клинок.
— Добрая сталь, — заключил он. — Не бутафория какая для парадов.
— Убери, пока урядник не увидел. Прямо на плацу он обнову испытывать вздумал.
Рыжий нехотя вернул шашку в ножны.
Мы уже собирались идти к своим, когда дорогу нам преградил молодой штабной писарь.
— Казаки Громов и Бирюков?
— Они самые, — отозвался Семен.
— Велено обоим немедля явиться в штаб. Следуйте за мной.
Мы переглянулись. Прохор, стоявший неподалеку, вопросительно поднял брови.
— Ступайте, — разрешил Овсянников, услышав приказ. — Как освободитесь, сразу в расположение.
Писарь провел нас через опустевший край плаца к длинному зданию. У крыльца дежурили двое казаков. Из-за закрытых дверей доносились голоса офицеров, звон посуды и шелест бумаг.
На втором этаже писарь остановился возле небольшой приемной.
— Обождите здесь.
Он скрылся за дверью, но почти сразу вернулся.
— Заходите.
Я переступил порог и замер.
У окна, заложив руки за спину, стоял дядька и едва заметно нам улыбался.
— Ну, здорово дневали, братцы.
— Слава Богу, Исмаил... — начал было Рыжий.
Дядя поднял палец к губам и покосился на дверь.
— Здесь без имен.
— А вы давно в Хабаровке? — спросил я.
— Прибыл вчера вечером из Владивостока.
Он открыл боковую дверь и пропустил нас в тесную комнату. Здесь стояли стол, три стула и запертый книжный шкаф. Единственное окно выходило во внутренний двор.
Аркадий Игнатьевич дождался, пока мы войдем, запер дверь и кивнул на подаренные шашки.
— Сразу внесу ясность. Это не Георгиевское оружие и не орденская награда. Ценные подарки от генерал-губернатора Корфа. Вещь почетная, но другого порядка.
— Нам и этого за глаза, — сказал Семен, снова вытаскивая клинок на ладонь и проверяя сталь.
— Барон Корф высоко оценил работу особых поисковых команд, — продолжил Аркадий Игнатьевич. — В том числе вашей тройки. Открыто награждать за Ульму нельзя, поэтому награждение провели за Сагалло.
Он сел за стол.
— Краткое шифрованное донесение по операции уже ушло в Петербург. Полный пакет с картами Блейка, показаниями задержанных и описанием контрабандной сети отправят в Главный штаб ближайшей почтой.
Семен убрал шашку в ножны.
— Значит, шашка все-таки не только за Новую Москву?
— За Новую Москву тоже. А вот еще награда, — ответил дядя.
Он раскрыл денежную ведомость. Напротив наших фамилий стояли суммы.
— За операцию в Ульме и предотвращение большой диверсии вам назначена премия. Бирюкову, Громову и Морозову по пятьдесят рублей серебром.
Мы расписались и получили два запечатанных пакета.
— Деньги Ильки останутся у меня, — сказал дядя. — Отправлю через Козловское окружное правление. Получить он должен лично после выздоровления и расписаться.
Аркадий Игнатьевич убрал ведомость в папку и поднялся.
— Поздравляю, Андрей. Заслужил. Василий бы тобой гордился.
— Благодарствую, дядя.
Он пожал мне руку, затем кивнул Семену:
— И тебя поздравляю с шашкой, Семен Трофимович. Береги ее и носи с честью.
— Непременно, Аркадий Игнатьевич.
— Все, ступайте к своим. До вечерней поверки времени не так много.
Мы попрощались и вышли из кабинета. Уже в коридоре я достал памятную флягу и протянул Семену.
— Держи, Сем.
— Ты чего удумал? Твоя ж награда.
— Это за смотр подарок. А мне сегодня и без того серебра отвесили.
— Не возьму, это ж как же.
— Сема, не дури. У меня вот медаль останется. А фляга будет у тебя на память о Хабаровке.
Семен помолчал и все-таки принял подарок.
— Добре, Абиссинец, — Семен убрал ее за пазуху.
До вечерней поверки оставалось несколько свободных часов. Поправко собирался пройтись с нами по Хабаровке, но его перехватили казаки Платоно-Александровского округа.
— Бывайте, братцы, — развел руками Виталий Андреевич. — Не судьба сегодня погулять.
Мы с Семеном отправились вдвоем.
Торговые ряды Хабаровки встретили шумом. Первым я купил темно-зеленое сукно и отдельный отрез желтого на лампасы. Потом долго выбирал фланель для теплого исподнего и подкладки: проверял на свет, тер край между пальцами.
Семен наблюдал с интересом.
— Гляди-ка, уже и ткань щупаешь, как купчиха на ярмарке.
— Когда жениться надумаешь, тоже научишься.
— Я женюсь на той, которая сама все это покупать станет.
— Это ты про Нюрку или Сайну?
— Пока не решил.
— А они, главное, обе сидят и тебя дожидаются.
Рыжий усмехнулся и направился к соседнему прилавку.
Я докупил остальное по списку. Для Саши отдельно взял синее сукно на зимнюю кофточку и хороший отрез мягкой фланели на подкладку.
Отдельно ткань для маскировочной одежды.
У лавки с серебром я заметил простой наперсток с узором. Рядом лежали костяные игольники.
Вспомнил, как Саша работала над пятнистой справой, перебирала иглы и ворчала на плохую нитку. Купил наперсток и небольшой игольник.
Возле скорняжной лавки Рыжий застрял надолго. Когда я вошел, он стоял перед коротким полушубком, крытым темно-зеленым сукном с черным мерлушковым воротником, нарядный, но не крикливый.
— Сколько просит? — спросил я.
— Словно за барскую шубу, ирод. Торгуюсь вот.
Скорняк всплеснул руками:
— Да что вы, господин хороший! Работа отменная. Овчина выделана мягко, воротник — мерлушка, сукно привозное.
Семен сбил цену почти на треть и в конце концов купил полушубок. Я осмотрел его обнову.
— В засаду в таком не пойдешь. За версту видать.
— Не в засаду это, а к Сайне в гости в нем пойду. Пусть знает, что к ней не какой-нибудь оборванец свататься собрался.
Все покупки мы упаковали в узлы и двинулись к казармам.
Уже по дороге я заметил человека, который сопровождал нас почти от самых суконных рядов.
