Развод. Суррогатная
Ульяна Соболева
Дочери с аутизмом нужны дорогостоящие реабилитационные программы. У матери-одиночки Анны нет денег даже на хлеб.
Пятьдесят тысяч долларов за суррогатное материнство — её единственный шанс спасти ребёнка. Но заказчиками оказываются бывший муж Анны и подруга, которая разрушила их брак пять лет назад.
А условие договора оказывается жестоким: зачатие должно произойти только естественным путём.
Ульяна Соболева
Развод. Суррогатная
РАЗВОД. СУРРОГАТНАЯ ДЛЯ БЫВШЕГО МУЖА
Марина северная
Аннотация:
Дочери с аутизмом нужны дорогие реабилитационные программы. У матери-одиночки Анны нет денег даже на хлеб. 50 000 долларов за суррогатное материнство — единственный шанс спасти ребенка. Но заказчики оказываются шокирующими: ее бывший муж и подруга, которая разрушила их брак пять лет назад. Условие жестокое — зачатие только естественным путем
Глава 1
Анна
Ключ в замке поворачивается с тем же скрипом, что и моя душа — надломленно, через боль, через силу. Двадцать два часа на ногах. Двадцать два часа в чужих домах, где я мою полы, которые стоят дороже моей годовой зарплаты. Двадцать два часа, пока моя дочь сидит одна в этой душной коммуналке, выстраивая кубики в идеальные ряды и не произнося ни звука.
София.
Мое сердце сжимается в комок, когда я вижу ее в углу гостиной. Маленькая, хрупкая, погруженная в свой особый мир. Шесть лет — и она до сих пор не сказала мне "мама". Не обняла по собственному желанию. Не посмотрела в глаза дольше секунды.
Но она моя. Единственная. Самая дорогая на этой проклятой земле.
— Софочка, — шепчу я, приседая рядом. Она не поднимает головы, продолжает выстраивать красные кубики к красным, синие к синим. В ее мире есть порядок, которого нет в моем. — Мама пришла.
Знаете, иногда я думаю, что материнство — это медленная смерть. Ты умираешь по кусочкам каждый день, отдавая себя частями, и в конце концов понимаешь, что от тебя ничего не осталось. Только пустая оболочка, которая дышит ради кого-то другого.
И я бы согласилась умереть хоть сейчас, если бы знала, что София будет в порядке.
Дрожащими руками достаю из сумки конверт с зарплатой. Пересчитываю купюры в третий раз за сегодня, молясь, чтобы математика вдруг изменилась в мою пользу. Пятнадцать тысяч рублей. Минус восемь за коммуналку, минус три за еду, минус...
Боже, минус десять тысяч за логопеда.
Я уже в минусе еще до того, как начала считать.
Стол завален счетами и выписками, как надгробиями всех моих несбывшихся надежд. АВА-терапия — двадцать тысяч в месяц. Сенсорная интеграция — пятнадцать тысяч. Дефектолог — двенадцать. Невролог — семь. И это только начало списка, который тянется до самого ада.
Врачи говорят красивые слова: "ранняя интенсивная терапия", "максимальные шансы на социализацию", "при правильном подходе ваша дочь сможет...". А потом называют цифры, от которых у меня темнеет в глазах и ломается что-то внутри, между ребрами.
Сто пятьдесят тысяч рублей в месяц. Чтобы дать моей девочке шанс на нормальную жизнь.
Сто пятьдесят тысяч. А у меня пятнадцать.
Меня выворачивает от этой несправедливости, мурашки пробегают по спине, словно тысячи игл. Почему деньги решают, кому жить нормально, а кому задыхаться в тисках нищеты? Почему любовь матери ничего не стоит в этом мире, где все измеряется цифрами на банковских счетах?
— Анечка, ты дома? — голос соседки Галины Петровны проникает через тонкую стенку, как гвоздь в череп.
Я закрываю глаза. Знаю, зачем она пришла. За квартплатой. За те деньги, которых у меня нет и не будет.
— Аня, открывай, видела свет в окне, — настаивает Галина Петровна, барабаня в дверь. — Поговорить надо.
Дверь скрипит, открываясь. Галина Петровна — женщина лет шестидесяти, с лицом, покрытым сетью морщин, как картой всех пережитых бед. Она смотрит на меня с тем выражением, с каким смотрят на безнадежно больных.
— Аня, милая, — начинает она, и в ее голосе слышится фальшивая жалость, — я понимаю, как тебе тяжело, но квартплата...
— Знаю, — обрываю я. Горло пересыхает, как в пустыне. — Еще неделю дайте. Найду деньги.
— Неделю? — Галина Петровна качает головой. — Аня, ты должна уже за три месяца. Управляющая компания грозит выселением. Я же не могу...
— Найду, — повторяю я, и мой голос звучит как хрип умирающего. — Клянусь, найду.
Она уходит, оставляя за собой тяжелый запах старости и безнадежности. А я сажусь на пол рядом с Софией и чувствую, как по щекам катятся слезы.
Представьте, каково это — смотреть на свое единственное сокровище и понимать, что ты не можешь дать ему самого необходимого. Что твоя любовь бессильна против жестокой арифметики этого мира.
София вдруг поднимает голову и смотрит на меня. Всего секунду, но в ее глазах я вижу что-то такое, от чего сердце разрывается на части. Понимание? Сочувствие? Или просто отражение моего отчаяния?
Я протягиваю руку, чтобы погладить ее по головке, но она отстраняется. Не грубо, не со злостью — просто уходит в себя, как всегда. И это убивает меня сильнее любой боли.
Телефон пищит, сообщение. Лена, моя коллега по ночной уборке.
"Ань, как дела? Слушай, есть одна тема. Можешь быстро заработать. Серьезные деньги. Позвони, когда освободишься."
Серьезные деньги. В нашем мире это обычно означает что-то незаконное, опасное или унизительное. Но когда ты на дне, а твой ребенок тонет вместе с тобой, мораль становится роскошью, которую ты не можешь себе позволить.
Набираю Ленин номер дрожащими пальцами.
— Аня? — ее голос звучит осторожно. — Как София?
— Плохо, — говорю я честно. — Лен, эти деньги... что за работа?
Пауза. Я слышу, как она затягивается сигаретой.
— Суррогатное материнство, — выдыхает она наконец. — Я работаю уборщицей в центре репродукции "Надежда". Видела, сколько они платят суррогатным мамам. Пятьдесят тысяч долларов, Аня. За девять месяцев.
Мир останавливается. Цифра повисает в воздухе, как спасательный круг над бездной.
Пятьдесят тысяч долларов. Это... это больше трех миллионов рублей. На эти деньги София сможет получить все необходимое лечение. Все занятия. Все шансы на нормальную жизнь.
— Аня, ты слышишь? — Лена говорит, а я плыву в тумане из цифр и надежд.
— Слышу, — хрипло отвечаю. — Что... что нужно делать?
— Прийти в центр, пройти обследование. У тебя есть ребенок, значит, с репродуктивной системой все в порядке. Ты молодая, здоровая. Они тебя возьмут.
Суррогатное материнство. Выносить чужого ребенка за деньги. Отдать его и забыть, как страшный сон.
А что, если бы мне кто-то предложил выносить Софию за эти деньги? Смогла бы я ее отдать? Нет. Ни за что на свете. Но чужого... чужого ребенка я смогу. Ради своего.
— Лен, — голос дрожит так, что я едва узнаю его, — дай адрес.
— Улица Саврасовская, дом двенадцать. Спроси директора Каюцкую Альбину Сергеевну. Скажешь, что от меня. Она хорошая, поймет.
После разговора я долго сижу на полу, обхватив колени руками. София построила идеальную башню из кубиков и теперь любуется ею, слегка покачиваясь. Это ее способ радоваться — едва заметные движения, которые понятны только мне.
Знаете, есть вещи, на которые ты никогда не согласишься, пока жизнь не загонит тебя в угол. Продать свое тело — это кажется диким, пока твой ребенок не нуждается в спасении. Стать инкубатором для чужого счастья — это унизительно, пока ты не понимаешь, что это единственный шанс дать будущее собственному ребенку.
Подумайте об этом. Девять месяцев вынашивать чужую мечту, чтобы осуществить свою. Девять месяцев быть сосудом для чужой любви, чтобы получить возможность полноценно любить своего ребенка.
Я встаю и иду к окну. За стеклом темнота, редкие огни в окнах соседних домов. Где-то там живут люди, которые не считают каждую копейку, не рыдают над счетами, не продают свою душу за возможность дать детям нормальную жизнь.
А где-то там живут люди, которые готовы заплатить любые деньги за ребенка. За то, что у меня есть, но чего нет у них.
И вдруг я понимаю: мы с ними можем помочь друг другу. Они дадут мне деньги, я дам им ребенка. Никто не пострадает. София получит лечение. Какая-то семья получит долгожданного малыша.
Все честно. Все справедливо.
Почему же тогда у меня так болит грудь, словно кто-то вырвал из нее кусок?
Подхожу к Софии, сажусь рядом с ней на пол. Она не смотрит на меня, но я чувствую ее присутствие каждой клеточкой. Моя девочка. Мое сердце вне груди.
— Мама все исправит, — шепчу я в тишину. — Мама найдет способ.
И в эту секунду я принимаю решение, которое изменит нашу жизнь навсегда.
Завтра я пойду в центр "Надежда". Завтра я продам свое тело за шанс спасти душу своего ребенка.
Потому что материнская любовь не знает границ. И не признает моральных принципов.
Потому что когда на кону жизнь твоего ребенка, ты готова стать кем угодно. Даже инкубатором для чужого счастья.
Мне страшно до дрожи в коленях. Кости ломит от понимания того, на что я иду. Но страх за будущее Софии сильнее страха за собственное достоинство.
И знаете что? Я не жалею об этом решении. Даже сейчас, когда мурашки бегут по коже от одной мысли о том, что меня ждет, — я не жалею.
Потому что я мать. А материнство — это готовность пройти через ад, лишь бы твой ребенок увидел рай.
Даже если этот рай будет стоить тебе всего, что у тебя есть.
________
Глава 2
