Страница 2 из 7
— Лена сказала, что вы заинтересованы в программе суррогатного материнства, — начинает Каюцкая, усаживаясь за стол. — Расскажите о своей мотивации.
Мотивация. Какое красивое слово для описания отчаяния.
— Моей дочери нужна реабилитация, — говорю я, и каждое слово дается с трудом. — У нее расстройство аутистического спектра. Занятия стоят очень дорого, а я... я не могу себе этого позволить.
Каюцкая кивает, делая пометки в блокноте. В ее лице нет ни капли осуждения, только профессиональный интерес.
— Понимаю, — говорит она мягко. — Особенные дети требуют особенного подхода и, к сожалению, значительных финансовых вложений. Вы работаете?
— Две работы, — отвечаю я. — Администратор в медцентре днем, уборщица в офисах ночью. Но этого все равно не хватает.
— А отец ребенка?
Вопрос как удар ножом в грудь. Я закрываю глаза, чувствуя, как по венам разливается боль.
— Он... он не знает о дочери, — шепчу я. — Мы развелись до ее рождения.
Каюцкая поднимает бровь, но не комментирует. Просто записывает еще что-то в своем блокноте.
— Анна, я должна быть с вами предельно честной, — говорит она, откладывая ручку. — Суррогатное материнство — это не просто способ заработать деньги. Это колоссальная физическая и эмоциональная нагрузка. Девять месяцев вы будете вынашивать ребенка, к которому неизбежно привяжетесь, а потом отдадите его навсегда.
Знаете, есть боль, которую невозможно описать словами. Она живет где-то между ребрами, сжимает легкие и не дает дышать полной грудью. Именно такую боль я чувствую сейчас, представляя, как буду отдавать чужого ребенка.
— Я понимаю, — говорю я, хотя на самом деле не понимаю ничего. Как можно понять то, через что не прошел?
— Компенсация составляет пятьдесят тысяч долларов, — продолжает Каюцкая. — Двадцать пять процентов сразу после подтверждения беременности, остальное — после родов. Плюс все медицинские расходы и ежемесячное пособие на питание.
Пятьдесят тысяч долларов. Цифра звучит нереально, как сумма из фантастического фильма. На эти деньги София сможет получить все необходимое лечение. ABA-терапию, логопеда, дефектолога, невролога. Все, что даст ей шанс на нормальную жизнь.
— Что нужно делать? — спрашиваю я, и мой голос звучит как голос приговоренного к смерти.
— Сначала полное медицинское обследование, — объясняет Каюцкая. — Анализы, УЗИ, консультации специалистов. Потом психологическое тестирование. Если все в порядке, мы подбираем подходящую пару и заключаем контракт.
Подходящую пару. Людей, которые станут родителями ребенка, которого я выношу. Людей, которые будут счастливы благодаря моей жертве.
— А если... если во время беременности что-то пойдет не так? — задаю я вопрос, который жжет изнутри.
— У нас работают лучшие врачи Москвы, — уверенно отвечает Каюцкая. — Мы ведем беременность с самого начала и до родов. Риски минимальны.
Риски минимальны. Но они есть. Я могу умереть, рожая чужого ребенка. София останется одна. Эта мысль пронзает меня насквозь, заставляя задрожать.
Но потом я смотрю на дочь, которая сидит рядом и выстраивает из своих игрушек какой-то только ей понятный узор, и понимаю: я готова рискнуть. Ради нее я готова на все.
— Когда можно начать обследование? — спрашиваю я.
Каюцкая улыбается — первый раз за весь разговор улыбка кажется искренней.
— Прямо сейчас, если хотите. Наталья Викторовна Селиванова, заведующая отделением репродуктологии, свободна. Она проведет первичный осмотр.
Первичный осмотр. Первый шаг к тому, чтобы стать товаром на рынке человеческих мечтаний.
— Хорошо, — шепчу я, чувствуя, как мурашки бегут по спине. — Давайте начнем.
Каюцкая встает и направляется к двери.
— Анна, — говорит она, обернувшись. — Вы принимаете очень важное решение. Не только для себя, но и для будущих родителей. То, что вы делаете, — это настоящий подвиг.
Подвиг. Или предательство собственного тела. Или и то, и другое одновременно.
Мы идем по коридору к медицинскому блоку, и я чувствую, как каждый шаг отдаляет меня от прежней жизни. Скоро я буду не просто Анной, матерью Софии. Я стану Анной, суррогатной матерью, женщиной, которая продала свою способность к деторождению за возможность спасти собственного ребенка.
И знаете что? Я не жалею. Даже сейчас, когда ноги дрожат от страха, а в горле пересыхает от ужаса перед неизвестностью, — я не жалею.
Потому что материнская любовь не знает границ. И если эти границы существуют, я готова их разрушить.
Ради Софии. Ради ее будущего. Ради шанса услышать когда-нибудь от нее слово "мама".
Даже если для этого мне придется стать матерью для чужого ребенка.
___________
Глава 3
Анна
Медицинский блок центра "Надежда" пахнет антисептиком и разбитыми мечтами. Белые стены, белые халаты, белый свет ламп — все здесь стерильно, как операционная, где вскрывают не тела, а души.
Каюцкая ведет нас по коридору мимо кабинетов с табличками: "Репродуктология", "Генетика", "Психология". За каждой дверью чьи-то судьбы ломаются и собираются заново, как пазл, из которого потеряли половину деталей.
— Наталья Викторовна — наша ведущая репродуктолог, — говорит Каюцкая, останавливаясь у двери с табличкой "Заведующая отделением". — Доктор наук, кандидат в члены-корреспонденты академии. Если она одобрит вашу кандидатуру, считайте, что полдела сделано.
Полдела. А другая половина — это девять месяцев вынашивания чужого счастья в собственном теле.
Дверь открывается, и на пороге появляется женщина лет сорока пяти, в безупречно белом халате. Высокая, стройная, с седыми прядями в темных волосах и глазами цвета зимнего неба. В ее облике читается та особая строгость, которая бывает только у людей, привыкших принимать решения о жизни и смерти.
— Наталья Викторовна Селиванова, — представляется она, протягивая руку. Рукопожатие короткое, но крепкое. — Альбина Сергеевна рассказала о вашей ситуации. Проходите.
Ее кабинет — это храм науки. Дипломы на стенах, медицинские атласы на полках, на столе — стопки анализов и результатов обследований. И снова фотографии детей. Везде дети — словно немые свидетели того, ради чего здесь ломают женские судьбы.
— Присаживайтесь, — Селиванова указывает на кресло перед столом. — София может посидеть на диванчике, там есть игрушки.
Моя дочь покорно садится в угол дивана, достает из своей сумки кубики и начинает выстраивать их в ряд. Ее ритуал, ее способ справляться с незнакомой обстановкой. Я завидую ей — у нее есть способ спрятаться от мира, а у меня такой роскоши нет.
— Анна, я буду с вами предельно честна, — начинает Селиванова, открывая папку с документами. — Суррогатное материнство — это не просто медицинская процедура. Это испытание для всех систем организма, для психики, для всей вашей жизни. Вы готовы к этому?
Готова ли я? Знаете, никто не готов продавать свое тело. Никто не готов становиться инкубатором для чужих грез. Но когда выбор стоит между унижением и смертью собственного ребенка, готовность становится роскошью.
— Готова, — отвечаю я, и мой голос звучит тверже, чем я себя чувствую.
— Хорошо. Тогда начнем с анамнеза, — Селиванова берет ручку. — Возраст?
— Тридцать пять.
— Беременности, роды?
— Одна беременность, одни роды. Естественные, без осложнений.
Она записывает, и я думаю о том, как просто звучат эти слова. "Одна беременность, одни роды". А за ними — девять месяцев счастья, когда я носила под сердцем Софию. Девять месяцев, когда я была полной, цельной, когда внутри меня билось два сердца.
— Хронические заболевания?
— Нет.
— Операции?
— Нет.
— Вредные привычки?
— Нет. Не курю, не пью. Не могу себе позволить.
Последняя фраза срывается сама собой, и я прикусываю язык. Но Селиванова не осуждает, только кивает с пониманием.
— Психические расстройства в семье?
Вопрос как пощечина. Я думаю о Софии, о ее диагнозе, о том, что некоторые считают аутизм психическим расстройством.
— У дочери расстройство аутистического спектра, — говорю я тихо. — Но это не психическое заболевание, это особенность развития.
— Конечно, — соглашается Селиванова. — Аутизм не является противопоказанием. Более того, дети с РАС часто рождаются у совершенно здоровых родителей.
Облегчение накрывает меня волной. Хотя бы здесь Софию не считают сломанной.
— Теперь перейдем к осмотру, — Селиванова встает. — Раздевайтесь до белья, ложитесь на кушетку.
Раздеться. Лечь. Позволить чужому человеку осмотреть мое тело, как товар на рынке. Оценить, подойдет ли эта матка для вынашивания чужого ребенка.
Меня выворачивает от этой мысли, мурашки бегут по коже, но я покорно снимаю свою дешевую блузку и юбку. Под пристальным взглядом врача мое тело кажется жалким, изношенным. Растяжки после беременности, шрам от аппендицита, синяк на руке от того, что вчера ударилась о дверной косяк.
— Расслабьтесь, — говорит Селиванова, надевая перчатки. — Сейчас проведу гинекологический осмотр.
Расслабиться. Когда чужие руки исследуют самые интимные части твоего тела не из любви, не из страсти, а для того, чтобы определить, годишься ли ты в качестве сосуда.
Холодные инструменты, профессиональные прикосновения, тишина, нарушаемая только шуршанием медицинских перчаток. Я закрываю глаза и думаю о Софии. О том, что это ради нее. Что этот позор, это унижение — цена за ее будущее.
— Матка в норме, — констатирует Селиванова. — Яичники без патологий. Шейка матки после родов, но состояние хорошее. С медицинской точки зрения противопоказаний не вижу.
С медицинской точки зрения. А с человеческой? Есть ли противопоказания с точки зрения человеческого достоинства?
— Теперь УЗИ, — говорит врач, включая аппарат.
Холодный гель на животе, датчик, скользящий по коже. На экране появляется черно-белое изображение моих внутренностей. Матка, яичники, все органы, которые когда-то создали Софию, а теперь должны создать чужого ребенка.
— Эндометрий в норме, фолликулы созревают правильно, — комментирует Селиванова. — У вас отличная репродуктивная система, Анна. Природа наградила вас.
Наградила. Да, подарила мне способность дарить жизнь. Только теперь этот дар превратился в товар.
Осмотр закончен, я одеваюсь дрожащими руками. София по-прежнему сидит в углу, выстраивая свои кубики. Моя девочка, ради которой я прохожу через все это.
— Результаты отличные, — говорит Селиванова, возвращаясь за стол. — Но это только начало. Вам нужно сдать анализы крови на инфекции, гормоны, генетические маркеры. Сделать флюорографию, ЭКГ, получить заключения терапевта, невролога, психиатра.
Психиатра. Чтобы определить, достаточно ли я сумасшедшая, чтобы согласиться выносить чужого ребенка, но при этом достаточно нормальная, чтобы это делать качественно.
— А потом? — спрашиваю я.
— Потом психологическое тестирование у Сергея Альбертовича. Он определит вашу готовность к программе с психологической точки зрения.
Психологическая готовность продать свою душу. Интересно, есть ли такие тесты в учебниках?
— Когда можно все сдать? — спрашиваю я.
— Прямо сейчас, — отвечает Селиванова. — У нас есть собственная лаборатория. За пару часов мы получим основные результаты.
Пару часов. Пару часов, и станет ясно, подхожу ли я для того, чтобы стать живым инкубатором.
Мы выходим из кабинета, и Селиванова ведет нас в лабораторию. Здесь пахнет химическими реактивами и человеческим страхом. За стеклянными перегородками работают люди в белых халатах, исследуя биологические материалы — частички чужих жизней, чужих надежд.
— Анна Сергеевна? — окликает меня медсестра. Молодая девушка с усталыми глазами. — Проходите в процедурную.
Процедурная комната размером с кладовку. Кушетка, стол с инструментами, запах спирта. Медсестра готовит шприцы — много шприцов.
— Анализы обширные, — объясняет она, увидев мой испуганный взгляд. — ВИЧ, гепатиты, сифилис, цитомегаловирус, токсоплазмоз, краснуха, гормоны щитовидной железы, половые гормоны, общий и биохимический анализ крови. Вытяните руку.
Игла входит в вену, и я чувствую, как из меня уходит кровь. Моя кровь, которая сейчас станет набором цифр в лабораторных бланках. Цифр, которые определят, стою ли я пятидесяти тысяч долларов.
Знаете, есть что-то символичное в том, как твоя кровь течет в пробирки, пока ты решаешь продать свое тело. Как будто жизнь уходит из тебя по капле, а взамен ты получаешь только деньги.
— Теперь рентген, — говорит медсестра, когда набирает последнюю пробирку.
Рентген-кабинет находится в подвале. Тяжелая свинцовая дверь, аппарат размером со шкаф, предупреждающие знаки радиации. Здесь даже воздух кажется тяжелым.
— Дышите, не дышите, — командует рентгенолог из-за защитного стекла.
Излучение пронзает мое тело, проникает в кости, в органы. Ищет патологии, которые могут помешать вынашиванию. Делает меня прозрачной, словно медуза.
— Легкие чистые, сердце в норме, — констатирует врач, глядя на снимки. — Патологий не выявлено.
Еще одна галочка в моем медицинском досье. Еще один шаг к тому, чтобы стать суррогатной матерью.
