Анна
Саврасовская улица встречает меня запахом дорогих машин и чужого благополучия. Дом двенадцать возвышается передо мной как белоснежная крепость, построенная на костях таких, как я. Стекло и мрамор, сталь и позолота — все кричит о том, что здесь вершат судьбы за деньги.
Центр репродукции "Надежда". Какая горькая ирония — называть надеждой место, где продают и покупают будущее.
Мои ноги подкашиваются на пороге, словно тело понимает: как только я переступлю этот порог, дороги назад не будет. Ладони потеют так, что я вытираю их о дешевую куртку уже в третий раз. София крепко держится за мою руку — единственное, что удерживает меня от бегства.
Знаете, есть моменты, когда ты стоишь на краю пропасти и понимаешь: прыгать страшно, но оставаться еще страшнее. Когда у тебя нет выбора, кроме как довериться неизвестности и молиться, чтобы на дне оказались не острые камни, а спасительная вода.
— Мам, — шепчу я Софии, хотя знаю, что она не ответит. — Мам идет работать. Чтобы тебе было лучше.
Она не поднимает глаз, но крепче сжимает мою руку. И этого достаточно.
Двери раскрываются передо мной бесшумно, как челюсти хищника. Внутри пахнет стерильностью, дорогими духами и едва уловимым ароматом отчаяния. Да, именно отчаяния — я чувствую его каждой порой кожи, потому что сама источаю его.
Холл поражает роскошью, от которой у меня перехватывает дыхание. Мраморный пол настолько отполирован, что в нем отражается хрустальная люстра размером с мою кухню. Кожаные диваны цвета слоновой кости, на которых, наверное, можно купить квартиру. Картины в золоченых рамах, изображающие счастливые семьи с детьми.
Дети. Везде дети. На картинах, в фотографиях, в рекламных буклетах. Улыбающиеся, здоровые, любимые. Те, ради которых люди готовы платить любые деньги.
А я готова платить собственным телом.
За стойкой ресепшн сидит девушка лет двадцати пяти, безупречно накрашенная, с улыбкой, которая не достигает глаз. Ее маникюр стоит, наверное, как мой месячный продуктовый бюджет.
— Добро пожаловать в центр "Надежда", — щебечет она, не отрывая взгляда от компьютера. — Чем могу помочь?
— Я... — голос дрожит так, что я едва узнаю его. — Я по поводу суррогатного материнства. Меня направила Лена... Елена Карпова.
Девушка наконец поднимает глаза, и я вижу, как она оценивает меня взглядом. Дешевая одежда, затертая сумка, нервные руки, ребенок, который не смотрит в глаза и молчит. В ее взгляде читается все: "Еще одна отчаявшаяся".
— Понятно, — тон становится профессионально-участливым. — Сейчас я позвоню Альбине Сергеевне. Присаживайтесь, пожалуйста.
Мы садимся на край дивана, словно боимся его испачкать. София начинает качаться — ее способ справляться со стрессом. Я обнимаю ее, чувствуя, как мое сердце колотится где-то в горле.
Представьте, каково это — сидеть в храме чужого счастья и осознавать, что ты здесь не за своим. Ты здесь, чтобы стать инструментом, сосудом, временным хранилищем чужой мечты. Ты здесь, чтобы продать то, что считалось священным, — способность дарить жизнь.
Но когда на кону жизнь твоего ребенка, священность становится роскошью.
— Анна? — голос заставляет меня вздрогнуть.
Передо мной стоит женщина лет пятидесяти пяти, в строгом костюме, который стоит больше, чем я зарабатываю за год. Седые волосы уложены в безупречную прическу, макияж идеален. Но больше всего поражают глаза — умные, проницательные, видящие насквозь.
— Альбина Сергеевна Каюцкая, — представляется она, протягивая руку. — Директор центра. Лена много рассказывала о вас.
Ее рукопожатие крепкое, уверенное. Рука человека, привыкшего принимать решения и менять судьбы.
— Проходите в мой кабинет, — говорит она, и я слышу в ее голосе интонации, которые не терпят возражений.
Мы идем по длинному коридору, стены которого увешаны дипломами, сертификатами и фотографиями счастливых семей с новорожденными. "Результаты нашей работы", — как будто шепчут эти фотографии. "Результаты чужих жертв", — мрачно думаю я.
Кабинет Каюцкой — это отдельная вселенная власти и влияния. Массивный стол из красного дерева, кожаные кресла, книжные полки до потолка. На стене — дипломы медицинского института, научные степени, благодарности от известных личностей.
— Присаживайтесь, — Каюцкая жестом указывает на кресло напротив стола. — София, правда? — обращается она к дочери. — Красивое имя. Как у моей младшей внучки.
София, как всегда, не реагирует, но я чувствую, как Каюцкая изучает ее взглядом. Профессиональным, оценивающим. Видит ли она особенности дочери? Понимает ли, что София не такая, как другие дети?
— Лена сказала, что вы заинтересованы в программе суррогатного материнства, — начинает Каюцкая, усаживаясь за стол. — Расскажите о своей мотивации.
Мотивация. Какое красивое слово для описания отчаяния.
— Моей дочери нужна реабилитация, — говорю я, и каждое слово дается с трудом. — У нее расстройство аутистического спектра. Занятия стоят очень дорого, а я... я не могу себе этого позволить.
Каюцкая кивает, делая пометки в блокноте. В ее лице нет ни капли осуждения, только профессиональный интерес.
— Понимаю, — говорит она мягко. — Особенные дети требуют особенного подхода и, к сожалению, значительных финансовых вложений. Вы работаете?
— Две работы, — отвечаю я. — Администратор в медцентре днем, уборщица в офисах ночью. Но этого все равно не хватает.
— А отец ребенка?
Вопрос как удар ножом в грудь. Я закрываю глаза, чувствуя, как по венам разливается боль.
— Он... он не знает о дочери, — шепчу я. — Мы развелись до ее рождения.
Каюцкая поднимает бровь, но не комментирует. Просто записывает еще что-то в своем блокноте.
— Анна, я должна быть с вами предельно честной, — говорит она, откладывая ручку. — Суррогатное материнство — это не просто способ заработать деньги. Это колоссальная физическая и эмоциональная нагрузка. Девять месяцев вы будете вынашивать ребенка, к которому неизбежно привяжетесь, а потом отдадите его навсегда.
Знаете, есть боль, которую невозможно описать словами. Она живет где-то между ребрами, сжимает легкие и не дает дышать полной грудью. Именно такую боль я чувствую сейчас, представляя, как буду отдавать чужого ребенка.
— Я понимаю, — говорю я, хотя на самом деле не понимаю ничего. Как можно понять то, через что не прошел?
— Компенсация составляет пятьдесят тысяч долларов, — продолжает Каюцкая. — Двадцать пять процентов сразу после подтверждения беременности, остальное — после родов. Плюс все медицинские расходы и ежемесячное пособие на питание.
Пятьдесят тысяч долларов. Цифра звучит нереально, как сумма из фантастического фильма. На эти деньги София сможет получить все необходимое лечение. ABA-терапию, логопеда, дефектолога, невролога. Все, что даст ей шанс на нормальную жизнь.
— Что нужно делать? — спрашиваю я, и мой голос звучит как голос приговоренного к смерти.
— Сначала полное медицинское обследование, — объясняет Каюцкая. — Анализы, УЗИ, консультации специалистов. Потом психологическое тестирование. Если все в порядке, мы подбираем подходящую пару и заключаем контракт.
Подходящую пару. Людей, которые станут родителями ребенка, которого я выношу. Людей, которые будут счастливы благодаря моей жертве.
— А если... если во время беременности что-то пойдет не так? — задаю я вопрос, который жжет изнутри.
— У нас работают лучшие врачи Москвы, — уверенно отвечает Каюцкая. — Мы ведем беременность с самого начала и до родов. Риски минимальны.
Риски минимальны. Но они есть. Я могу умереть, рожая чужого ребенка. София останется одна. Эта мысль пронзает меня насквозь, заставляя задрожать.
Но потом я смотрю на дочь, которая сидит рядом и выстраивает из своих игрушек какой-то только ей понятный узор, и понимаю: я готова рискнуть. Ради нее я готова на все.
— Когда можно начать обследование? — спрашиваю я.
Каюцкая улыбается — первый раз за весь разговор улыбка кажется искренней.
— Прямо сейчас, если хотите. Наталья Викторовна Селиванова, заведующая отделением репродуктологии, свободна. Она проведет первичный осмотр.
Первичный осмотр. Первый шаг к тому, чтобы стать товаром на рынке человеческих мечтаний.
— Хорошо, — шепчу я, чувствуя, как мурашки бегут по спине. — Давайте начнем.
Каюцкая встает и направляется к двери.
— Анна, — говорит она, обернувшись. — Вы принимаете очень важное решение. Не только для себя, но и для будущих родителей. То, что вы делаете, — это настоящий подвиг.
Подвиг. Или предательство собственного тела. Или и то, и другое одновременно.
Мы идем по коридору к медицинскому блоку, и я чувствую, как каждый шаг отдаляет меня от прежней жизни. Скоро я буду не просто Анной, матерью Софии. Я стану Анной, суррогатной матерью, женщиной, которая продала свою способность к деторождению за возможность спасти собственного ребенка.
И знаете что? Я не жалею. Даже сейчас, когда ноги дрожат от страха, а в горле пересыхает от ужаса перед неизвестностью, — я не жалею.
Потому что материнская любовь не знает границ. И если эти границы существуют, я готова их разрушить.
Ради Софии. Ради ее будущего. Ради шанса услышать когда-нибудь от нее слово "мама".
Даже если для этого мне придется стать матерью для чужого ребенка.
___________
Глава 3
Анна
Медицинский блок центра "Надежда" пахнет антисептиком и разбитыми мечтами. Белые стены, белые халаты, белый свет ламп — все здесь стерильно, как операционная, где вскрывают не тела, а души.
Каюцкая ведет нас по коридору мимо кабинетов с табличками: "Репродуктология", "Генетика", "Психология". За каждой дверью чьи-то судьбы ломаются и собираются заново, как пазл, из которого потеряли половину деталей.
— Наталья Викторовна — наша ведущая репродуктолог, — говорит Каюцкая, останавливаясь у двери с табличкой "Заведующая отделением". — Доктор наук, кандидат в члены-корреспонденты академии. Если она одобрит вашу кандидатуру, считайте, что полдела сделано.
Полдела. А другая половина — это девять месяцев вынашивания чужого счастья в собственном теле.
Дверь открывается, и на пороге появляется женщина лет сорока пяти, в безупречно белом халате. Высокая, стройная, с седыми прядями в темных волосах и глазами цвета зимнего неба. В ее облике читается та особая строгость, которая бывает только у людей, привыкших принимать решения о жизни и смерти.
— Наталья Викторовна Селиванова, — представляется она, протягивая руку. Рукопожатие короткое, но крепкое. — Альбина Сергеевна рассказала о вашей ситуации. Проходите.
Ее кабинет — это храм науки. Дипломы на стенах, медицинские атласы на полках, на столе — стопки анализов и результатов обследований. И снова фотографии детей. Везде дети — словно немые свидетели того, ради чего здесь ломают женские судьбы.
— Присаживайтесь, — Селиванова указывает на кресло перед столом. — София может посидеть на диванчике, там есть игрушки.
Моя дочь покорно садится в угол дивана, достает из своей сумки кубики и начинает выстраивать их в ряд. Ее ритуал, ее способ справляться с незнакомой обстановкой. Я завидую ей — у нее есть способ спрятаться от мира, а у меня такой роскоши нет.
— Анна, я буду с вами предельно честна, — начинает Селиванова, открывая папку с документами. — Суррогатное материнство — это не просто медицинская процедура. Это испытание для всех систем организма, для психики, для всей вашей жизни. Вы готовы к этому?
Готова ли я? Знаете, никто не готов продавать свое тело. Никто не готов становиться инкубатором для чужих грез. Но когда выбор стоит между унижением и смертью собственного ребенка, готовность становится роскошью.
— Готова, — отвечаю я, и мой голос звучит тверже, чем я себя чувствую.
— Хорошо. Тогда начнем с анамнеза, — Селиванова берет ручку. — Возраст?
— Тридцать пять.
— Беременности, роды?
— Одна беременность, одни роды. Естественные, без осложнений.
Она записывает, и я думаю о том, как просто звучат эти слова. "Одна беременность, одни роды". А за ними — девять месяцев счастья, когда я носила под сердцем Софию. Девять месяцев, когда я была полной, цельной, когда внутри меня билось два сердца.
— Хронические заболевания?
— Нет.
— Операции?
— Нет.
— Вредные привычки?
— Нет. Не курю, не пью. Не могу себе позволить.
Последняя фраза срывается сама собой, и я прикусываю язык. Но Селиванова не осуждает, только кивает с пониманием.
— Психические расстройства в семье?
Вопрос как пощечина. Я думаю о Софии, о ее диагнозе, о том, что некоторые считают аутизм психическим расстройством.
— У дочери расстройство аутистического спектра, — говорю я тихо. — Но это не психическое заболевание, это особенность развития.
