Морщусь, надеясь, что Мефодия не придавило и слышу ворчание хозяина, как мы ему надоели и мешаем.
— Бедненький, прям как я в своей панельной пятиэтажке с буйными соседями по периметру.
— Я всё слышу, и не стоит меня жалеть, лучше себя пожалейте.
— Послушайте, ну не истязайте себя. Есть же бумажные салфетки, или бинты, или вата, скрутите их и вставьте в уши, закройте дверь и работайте себе на здоровье.
В его комнате послышались шаги, и шум он явно делает себе беруши, может быть, хоть ворчать на нас перестанет, но для этого ему нужен кляп, а такой совет я не рискнула пока давать.
— Ну как, неслышно? Кричу, чтобы проверить его самодельную звукоизоляцию.
— Сударыня, если вы продолжите дебоширить, то я вас выставлю, — послышался грозный ответ, и он захлопнул дверь. Конечно, его ничего не спасёт от шума, дом деревянный, полы скрипучие, стены тонкие, чего он хотел? Уехать в провинцию, в тишину и погрузиться в работу с головой…
Я уже несколько минут думаю о нём, и совершенно не думаю над своей проблемой.
— Вот вам, барыня, платья, и другие вещички, уж что нашёл, не взыщите. И вот ещё жестяная банка, старьё, но авось ценное что-то от матушки-то вашей, — Мефодий очень чинно положил на диван несколько выцветших, застиранных платьев, и узел с женским бельём, что лежал где-то в комнате с незапамятных времён, шерстяные носки, не новые, но чистые и довольно большие. А рядом поставил старую, затёртую от времени жестяную банку из-под каких-то сладостей. — Ваши-то ботинки у печи сушатся, как и пальтишко, а это куда? На выброс?
Он кивнул на грязное платье, и я, не колеблясь, сказала, что на тряпки, носить такое точно невозможно.
Платья оказались старыми, заношенными, заштопанными, но так скрупулёзно, что я прониклась уважением к той женщине, что их носила. Мы в нашем мире привыкли чуть заношенные вещи менять на новые, а здесь всё иначе. Может быть, я и старое чёрное платье должна постирать, высушить, отгладить и заштопать, а потом носить ещё лет десять? Кажется я с ним именно так и поступила десять лет назад…
Натянула на себя первое же платье, надела колючие носки, неприятно, но хоть тепло. И сейчас бы расспросить Мефодия о быте и важных вещах, но пока он где-то суетится, любопытство взяло верх, я открыла коробку.
Бусики из бисера, всевозможные пуговицы, маленькие ножнички, такие красивые, что я залюбовалась ими. Пожелтевшие листочки из журнала мод. И на самом дне письмо.
В не простое, а признание в любви, и небольшой карандашный набросок, портрет, невероятно привлекательной девушки, и подпись: «Ты навсегда в моём сердце, ангел мой, Лизонька!»
Что-то тронуло тайные чертоги памяти, как вспышки начали всплывать в памяти события из скудной, печальной жизни Веры: пансион со строжайшими правилами, замужество за стариком, против воли, но её так запугали, что она не решилась спорить.
И, кажется, я уснула, тут же на диване, завалившись на платья, и приснился мне сон о совсем недавних событиях, самых ярких, наверное, тело решилось поделиться, своей тайной, пока есть возможность и потом забыть, если, конечно, такая подлость забывается.
Глава 3. Воспоминания
— Денежные средства в размере ста двадцати пяти тысяч двухсот тридцати рублей, содержащихся на банковском счёте, а также этот фамильный дом…
Монотонный, слегка осипший голос нотариуса В. И. Горбунова казался занудным до невозможности, под такой голос хорошо бы задремать, но напряжение в кабинете растёт с каждым словом.
Сначала Горбунов зачитал все регалии и достижения покойного, потом его нотации потомкам и посмертные просьбы, в которых не содержалось ничего сколько-нибудь необычного и действительно ценного. И вот теперь зачитаны те самые долгожданные строки, решающие судьбу всех, собравшихся в тесном кабинете покойного, достопочтенного штабного генерала Меркулова.
Справа от нотариуса расселось всё немногочисленное семейство покойного, и поодаль от своры противников, сконфуженно вытирая слезинки, сидит молодая вдова, не ожидающая для себя ничего хорошего из этих бумаг и уже успевшая получить нелицеприятные слова от дочери почившего супруга. Однако она обязана вытерпеть этот последний шаг к долгожданной свободе, а потом будь что будет. Ведь муж обещал, клялся, что не оставит её нищенствовать, и всё по справедливости, ведь она столько вынесла, ухаживая за ним, причём и в прямом и переносном смысле вынесла, и пока ничего, кроме пошлых оскорблений не получила.
Пауза слишком затянулась, нервируя собравшихся, доводя до кипения, только нотариус открыл рот, чтобы, наконец, провозгласить последнюю волю Льва Борисовича Меркулова, как вокруг его головы, противно жужжа, закрутилась муха. Довольно крупная, с блестящим пузиком нагло летает над документом и не позволяет несчастному чтецу произнести долгожданные слова о том, кому же всё такие сии богатства достанутся.
— Да откуда ж ты взялась, пакость в марте-то? Окаянная! — изловчившись, выждав удачный момент, нотариус показал свой охотничий азарт и прихлопнул несчастное насекомое вчерашней газеткой, что лежала поодаль на столе. Щелчком отправил бездыханное тело куда-то на пол и снова замешкался в бумагах.
— Боже мой, продолжайте, продолжайте! Сделайте милость! — взмолилась главная наследница Авдотья Львовна — молодая женщина, слегка пухленькая, белёсая и бесцветная, напоминающая собой недопечённую булку. Однако крепость характера и крутой нрав унаследовала у бравого папаши, и уже готова командовать.
Нотариус подчинился, но испытал терпение собравшихся ещё раз, повторно перечислив все активы, какие сейчас кого-то осчастливят. И снова не назвал имени.
— Да что ты будешь делать…
Завопил старший сын покойного Борис Львович, окончательно потерявший всякое терпение.
— Господа, господа, секундочку. Тут очень сложное дело вырисовывается. В завещании указана вдова, но ей положено лишь содержание порядка пятнадцати рублей в месяц пока она повторно замуж не выйдет. — предчувствуя поток негодования, Горбунов поднял палец, призывая к тишине, и продолжил. — Но есть одна оговорка, содержание по желанию и благоволению родственников. По сути закона, она была замужем недостаточное время, чтобы подавать в суд, и не имеет наследника от господина Меркулова, посему её положение остаётся на ваше усмотрение, а остальное равными долями разделено между братом и сестрой Борисом Львовичем Меркуловым и Авдотьей Львовной Тропининой…
— Ура! Господи, справедливость существует, — завопила Авдотья и, притянув порозовевшую физиономию мужа за пухлые щёки, чмокнула в губы. Но тут же повернулась к несчастной, побледневшей от ужаса вдове и соорудила из пухлых пальчиков кукиш. — Вот тебе, а не содержание. Позор на наши головы, мачеха младше нас, тьфу, шалава, не выношу её. Всё Боря, прикажи собрать её шмотьё и выкинуть прям сейчас на улицу. Пусть катит в свою деревню…
— Но я, но меня против воли выдали замуж за вашего батюшку, силой из пансиона заставили, я такая же жертва обстоятельств, три года за ним ухаживала, и у вас помощи не просила, мне ваши богатства и не нужны, но содержание…
Верочка попыталась воззвать к совести оппонентов, но они кинулись к столу ставить свои подписи на документе, принимая всё наследство и не оставляя «мачехе» ни копейки.
— Ну-с, господа, раз никаких прений не возникло, всё полюбовно, поеду заверять право наследователей. Не хочу вас пугать, но сроки ещё не вышли, вы приняли все активы, однако до конца года могут объявиться кредиторы, советую пока не транжирить…
Авдотья махнула ручкой и заверила, что отец был человеком честным и ответственным, и долгов не делал.
— Уж об уме нашего батюшки судить можно хотя бы потому, что он эту приживалку оставил ни с чем. Нет у нас кредиторов. Батюшка у нас был рачительный хозяин, из бедности сумел выкрутиться, и без долгов. Так что не переживайте, всё у нас будет хорошо, прощайте.
Она буквально в спину вытолкала медлительного нотариуса из кабинета, и сразу же накинулась на свою долгожданную жертву.
— Как же я ждала этого момента! Как ждала! Убирайся вон из моего дома, приживалка проклятая! Если за пять минут не уберёшься, выкину на улицу так, как есть, ненавижу…
— Полно те! Дуняша, угомонись! Она усердно, с христианским терпением ухаживала за нашим батюшкой, и ничего не требует, позволь Вере собраться и уехать, а сама поди, выпей чаю, — Борис Львович внезапно проявил зачатки благородства, довольно крепко взял под локоть побледневшую мачеху и вывел её из-под «обстрела».
— Но, чтобы через десять минут её здесь не было! — громом прогремел голос генеральской дочери.
— Дом также и мой, сестричка, если не уступишь при разделе, то оставлю Веру себе, раз её вид тебя так бесит! — неожиданно рассмеялся братец.
— И не рассчитывай, ни копейки не уступлю, — теперь уже прорычала вслед Авдотья, ей не до чая, пока глупый брат охмуряет безропотную мачеху, нужно обыскать кабинет и найти все заначки батюшки, он по старой привычке любил рубли припрятать на чёрный день.
Уже на пороге своей комнаты, Верочка, собрав последние крохи мужества и сил, попыталась освободиться из хватки пасынка.
— Пустите, мне всё равно не выжить в вашем обществе, вещи собраны, надеюсь, досмотр устраивать не будете.
— Я бы тебе устроил досмотр, не смотри на дурную бабу мою сестру, она сейчас уедет домой с мужем, а мы останемся вдвоём. Нам с тобой и не венчанными можно жить под одной крышей, был один Меркулов, станет другой. Не ломайся, ну…
Его жадные руки тиснули мягкое тело ошалевшей Верочки в самых потаённых местах, пришлось сопротивляться, чем ещё больше раздразнить ретивое нахала:
— Да как вы смеете?
— А ты подумай. У сестры и так дом есть, я её засужу, она отца уже на приданое обобрала лет шесть назад, пустив его по миру. Так что дом и часть счёта будут мои, наши…
Вера недослушала, вбежала в комнату и захлопнула дверь перед носом настойчивого ухажёра, такого же противного, как и его сестра.
Если бы не юный возраст, когда начальница пансиона чуть не силой выдала её замуж за старика, получив, скорее всего, какую-то корысть, то Верочка и тогда бы сопротивлялась, боролась. Но её с малолетства воспитывали в подчинении, а сейчас совсем другое дело, совершенно другое, вон Авдотья никому не подчиняется, гнёт свою линию, и никто ей не указ, даже её грубости никто слова поперёк не скажет.
Значит, так можно?
Свои же права, не чужие.
Готовая к решительным действиям Верочка закрыла замки на сумках, проверила ящики комода, не оставила ли чего и прошептала своему миловидному отражению в зеркале:
— Документы, вещи, деньжат толика, Боже мой, как жить дальше? Что же делать? В деревню, в матушкино наследство, там крепкое хозяйство, мне и это содержание проклятых Меркуловых не нужно. Я теперь вдова! Вдова и вольная. Никто мне не указ! — внезапно ощутив волю, молодая женщина взяла два своих саквояжа, осмотрела унылую комнатку старого дома, выдохнула и решила прорываться с боем на первый этаж, а там и на улицу. Бежать без оглядки, повторяя только одно, что она теперь генеральша, вдова, и сама себе указ, а это тоже дорогого стоит…
Её никто и не думал останавливать.
В кабинете отца «детки» снова устроили бурную ссору, да такую, что послышался грохот падающих с полок книг. Потом вопли Авдотьи, крики её мужа, и ругань Бориса, о том, что Дунька уже своё получила в качестве приданого и чуть было всю фамилию не пустила по миру…
— Как пауки, ей-богу, — прошептала Верочка и выбежала на улицу, пока на неё никто не обратил внимание.
Остаться в столице не представилось возможным, сейчас искать место долго, искать угол – накладно. Да и какое она место себе найдёт? Экономкой вряд ли – молода. Сиделкой – надоело так, что хоть вой. В модистки не пробиться, таких несчастных белошвеек полным-полно в городе. Она после похорон уж успела навести справки и всё мимо, ни одного сколь-нибудь приличного места не нашлось.
Пронизывающий мартовский ветер с ледяной моросью, рванул подол её траурного платья и чуть было не опрокинул на обледенелую мостовую. Пришлось пешком поспешить до площади, где ямщики собирают попутчиков.
До деревни Кривотолково путь неблизкий, но не такой и далёкий, если бы летом, а не в самую распутицу, сколько лет там не была. Мечтала, а в последние деньки каждую ночь ей снился родной дом среди просторов, река, деревенька за рощицей, и она там так была счастлива до шести лет своей непростой жизни. Так счастлива, что теперь в сознании райский сад рисуется ни иначе, как родина.
Все перипетии, страдания, и тяготы поездки переносились Верой стоически, без упадка духом, даже когда пришлось двое суток ждать попутную почтовую карету в прокуренной черновой избе станционного смотрителя. Нанять вольного ямщика – показалось непозволительной роскошью.
Пять часов в карете в компании угрюмых попутчиков показались последним испытанием, на какое у неё ещё хватило сил, но ровно до того момента, как карета, надрывно скрипнув, остановилась в чистом поле, и кучер объявил:
— Кому там в Кривотолково? Выходите, по праву руку пять вёрст, и будет вам щи да каша, радость наша…
Верочка послушно вышла, огляделась и простонала:
— Помилуйте, как же? Вечереет, вы же обещали довезти, куда же мне одной.
— Ну, матушка, там распутица, у меня карета казённая, лошади измотаны, до полустанка бы доехать затемно на поезд отдать почтовое, не успеваю и не поеду, тут вона дорога есть, до темна добредёте…
И чтобы не выслушивать мольбы, прикрикнул на лошадей, заставляя поспешить по тракту. Несчастная девица, обречённо вздохнув, повернула в ту сторону, куда показал ямщик. Это были самые ужасные часы в её непростой жизни, жестокая раскисшая дорога не поскупилась на испытания. И не единой хоть бы телеги или верхового, чтобы указал путь, ничего спасительного. И в последний момент, когда отчаяние, кажется, уговорило сесть на проталине под дерево, завернуться в шаль и уснуть, впереди вспыхнули огни родного дома…
— Мамочки, дошла, дошла, мамочки. Божечки, спасибо, спасибо…
Проскулила Верочка, шмыгая носом и вытирая закоченевшими пальцами тёплые слёзы на щеках…
Глава 4. Кот Матроскин и дядя Фёдор
В этом доме ко всем малочисленным домочадцам существует единственное требование от хозяина – ТИШИНА!
Пока я лежала в трансе и «просматривала кино» о недавних событиях жизни Веры, меня никто не трогал. Никто, кроме большого серого кота, что сейчас пристроился у меня под боком и так уютно мурлычет, что я вдруг согрелась, успокоилась и окончательно пришла в себя.
Что-то прояснилось в незавидной судьбе девоньки, в чьём теле я по какой-то немыслимой причине вдруг очнулась. Я или моя душа, или сознание? Уже не важно, я и она теперь по какой-то немыслимой ошибке вселенной – стали едины.
Но самое странное, что свою прежнюю непростую жизнь я начала забывать. Только базовые факты.
Первое, мы с Верой – тёзки, второе, я тоже «дослужилась» с мужем до генерала, и потому ко мне в госпитале было очень почтительное и уважительное отношение, непростая я женщина, во всех отношениях. А была когда-то такой же девочкой-припевочкой, выскочила замуж за курсанта, и по всем гарнизонам с ним проехалась, и не только по СССР, но и в Германии пять лет служили и в Польше. Насыщенная жизнь была, есть чем гордиться…
Вздыхаю, рука сама потянулась к коту и начала гладить, а тот ещё громче замурлыкал, как веретено…
— Тише, а то выгонят нас на мороз, у тебя-то шуба, а мне куда? Снова в дорогу? Нет уж, увольте, этот дом Веры. Если бы она продала или знала о продаже, то не отправилась в такую даль, а осталась бы в столице, не такая она дурочка была. Просто зашуганная дурной роднёй дурного мужа. Надо выяснить, что и кто напакостил с документами, а там уж посмотрим, что да как…
Лежим с котом и рассуждаем о наших планах на будущее.
Но лежи, не лежи, а естественные потребности никуда не денутся.
Пришлось встать, потянуться, закутаться в шаль и на пояснице завязать узлом. Светлые волосы выбились из густой, толстой косы, но переплетать пока нет времени, пора «на двор сбегать», как говаривала моя бабуля в давние-давние времена…
У порога обнаружилась пара довольно приличных галош с малиновым нутром, и заботливо протёртые от деревенской грязи. И размер женский, не сорок пятый.
— Ну вот! Жизнь заиграла новыми красками, Васька, или ты Маркиз? Нет, ты определённо Василий Матроскин. Ладно, пойдём, поищем, где здесь нужду справляют…
Хотела было найти Мефодия, чтобы расспросить, где тут, что и как, да вдруг сама и вспомнила. Есть сортир на улице, а есть и в доме уборная наподобие наших септиков со сливом и трубой, только нужно выйти в холодные сени, потом сразу направо, по крытому коридору, вот и уборная, даже без запаха, смыв, правда, из ведра, но это всё равно лучше, чем обычный толчок, летом от него столько бы вони и мухоты было в доме.
Какое счастье, что туалет чистый, иначе я бы взвыла…
Хоть какие-то у хозяина требования остались, кроме тишины.
На улице после вчерашней непогоды разыгралось тепло, капель с крыши неустанно капает, и синички запели по-весеннему. Но выходить из дома желания нет никакого, кот так за мной и ходит, прям следит неотступно. Сидел, ждал на ступенях пока я уборную протестирую, а как вышла, начал мяукать и тереться об ноги.
— Что, кошачья твоя морда, почуял, кто в доме хозяйка, то-то же! Пойдём, кухню инспектировать, да руки заодно помоем.
На кухне печь едва теплится, типичная деревенская, с двумя прогарами для жарки и широким духовым шкафом. Для умывания чан с водой и ковшик на гвоздике висит у входа, а большое ведро с помоями поодаль.
Не сказать чтобы чисто, и идеально, типично мужское хозяйство, многое запущено и требует внимания. Здесь бы не помешало всё раза на три отмыть, а что-то и ножом отскоблить, но пока не время, успеется, а то за бурную деятельность можно и выговор схлопотать.
Уж не знаю, это мои личные воспоминания из детства, или Верочки, но накатило сентиментальное настроение от вида закопчённой печи, потрескивания огня, запаха дровишек, лежащих на полу. Не знаю, что меня дёрнуло, любопытство или практический интерес, но я проверила все полки, шкафчики и буфет, отыскала коричневый солодовый сахар, соль, муку, хороший кусок копчёного мяса с салом, разные крупы в старых туесах, простоквашу в горшочке под белой тряпочкой, соду, крынку со сливочным маслом. И недолго думая, на автопилоте развела плотное, но всё же жидковатое тесто для оладий. В любой непонятной ситуации я раньше всегда делала оладушки, с блинами возни больше, а эти у меня прям как пышки получаются, как оказалось, опыт не пропьёшь и со смертью не теряешь.
Подбросила в печь дров, протёрла широкую чугунную сковороду и начала жарить, изводя кота ароматами. Простокваши ему показалось мало, первый оладушек мы с ним и разделили.
— Ну что, вкусно? Василий Котофеевич, то-то же, ты теперь должен быть на моей стороне! Сейчас чайник вскипятим и сядем полдничать. Что? Говоришь, нашего вредного сожителя надо покормить? Думаешь, он добрее станет? — обращаюсь к коту, а сама стою спиной к двери, лицом к печи и вдруг слышу за спиной тот самый вредный голос нового хозяина моего имения.
— И что это вы на чужой кухне свои порядки начали наводить? Вас кто уполномочил?
