Рассуждаю, ну такая деловая, словно у меня есть чековая книжка, счёт или безлимитная карта.
В первой сумке ничего, во второй тоже.
— Так, и куда она успела спрятать свой ридикюль, ведь помню его, тоже старенький, на длинной ручке? Был же…
Осматриваю комнату и вдруг поняла.
Под подушкой на диване она легла спать и положила самое ценное под голову.
— А вот и ридикюль, а вот и документы, слава Богу целые, а вот и скрутка с купюрами.
Развязала верёвочку, раскрутила деньги, пересчитала, оказалось, почти сто рублей. Сначала появилось неприятное чувство стыда, словно я ворую у девочки, потом вспомнила, что мы с ней при каких-то странных обстоятельствах стали одним целым, и вроде как я сейчас свои кровные пересчитываю. Скорее всего, она их копила все года три замужества, отказывая себе во всём, и именно с одной целью — вернуться в деревеньку.
— Уф, слава богу, уже хоть что-то!
Снова убираю деньги в сумочку. И ещё раз рассматриваю личные документы. Карточка, как наш паспорт, но без фотографии. Метрика и данные о крещении, плотный конверт, в котором довольно старый тоненький лист, исписанный печатными буквами, и тремя официальными печатями. Городской управы, нотариуса и самого генерал-губернатора Трофимова. Не филькина грамота, а всё серьёзно!
Наследное право на имение в деревне «Кривотолково», по наследию от матушки Елизаветы Сергеевны Нестеровой, в девичестве Гурьева. И даты, судя по всему, почти пятнадцатилетней давности, пока с трудом ориентируюсь в местном мироустройстве и календаре.
Не сдержалась, вскочила и бегом в комнату к Фёдору Григорьевичу.
— Вот! Смотрите! У меня есть документ на право собственности! — наверное, слишком громко провопила, что заставила его вздрогнуть.
— Боже, я чуть кляксу на листе не оставил. Вас, сударыня, стучаться не учили?
— Учили! Но этот документ…
— Вы же мне его сами вчера показали! И мы уже обсудили этот спорный вопрос, что имение, скорее всего, отошло вашему покойному мужу, как ваше приданое, и он решил продать его, на своё усмотрение. А я купил…
— Но я не давала согласие…
Говорю, и сама себе не верю, потому что меня там не было, и иллюзии памяти могли сыграть любую шутку, а муж просто заставил подписать доверенность, и она даже не поняла, что подписывает. Уверенность на право остаться в этих стенах тает как последний снег в апреле…
Раздражение дяди Фёдора тому стало ярким подтверждением.
— Да, что ты будешь делать, оно в ряде случаев и не нужно. Если вы продолжите, то я вас выставлю, поезжайте в столицу и там разбирайтесь. Или я готов потерпеть вас, — в этот момент его взгляд красноречиво проскользил по пустой тарелке из-под оладий. — При условии, что вы прекратите суету и шум. Как только дорога просохнет, я завершу работу и проеду или вместе проедем в столицу и там разберёмся. Или вызовем местного нотариуса.
— Хорошо, поступим по-вашему, но скажите хотя бы сколько вы заплатили…
— Сто восемьдесят тысяч, за земли от реки, включая рощу, угодья за рощей и деревню, местные жители — теперь мои арендаторы.
— И всё же я чую подвох. Зря вы ввязались в это дело, Фёдор Григорьевич, мне кажется, вас облапошили.
— Полиция разберётся…
— Тогда вам надо поспешить, пока детки моего покойного мужа не спустили всё, они такие тупые, насколько я помню, что счета опустошат за неделю… И тогда будут возмещать вам убытки в год по сто рублей.
— Кхм, — кашлянул и заметно сглотнул ком в горле новый хозяин, а я молча сунула документ в карман и забрала его тарелку и кружку, уходя тихонько прикрыла дверь. Прекрасно понимая, что сделка настолько спорная, что суд, а он точно будет, может встать на сторону нового хозяина, и тогда мне укажут на двери.
Всегда есть выход и один из них – договориться с дядей Фёдором.
— Но это в самом худшем случае, — сама себя торможу на попытке отступить. Так бы поступила Верочка, начала бы умолять, просить. Но не я. За свою жизнь чётко усвоила, что нытиков не любят. Особенно мизантропы. — Завтра я сварю такие щи! Что этот мизантроп сам начнёт умолять меня остаться!
Такой план мне подходит больше, сейчас только на кухне наведу шороху, и, если надо, то прогуляюсь до деревни за продуктами, заодно хоть осмотрюсь. А там видно будет.
Глава 6. Фон-барон
На кухне нашлось всё для русских щей, в холодном уголке под столом притаилась небольшая кадка с квашеной капустой, причём очень вкусной, хрустящей, сладковатой, и чувствуется, что делали её с любовью, не шинковали, а грубо рубили в специальном корыте, эстетика так себе, но вкус отличный, самый подходящий.
Про копчёную солонину я и так помню, ещё утром раньше нашла в шкафчике, в ведре морковь немытая, и ещё какие-то овощи, возможно, репа или свёкла в потёмках не видно. Жаль, картошки нет. Но можно сделать с сушёными грибами, что ожерельем висят на нитке, забытые Мефодием, и перловую крупу, и без картошки обойдёмся, всё дело в наваре и вкусе.
Тут же перловку насыпала в миску и залила холодной водой, к утру она дойдёт до нужной кондиции и завтра быстро разварится.
Помыла в тёплой воде посуду, протёрла стол, подмела и решила отыскать себе спальню.
— Ох, барыня, это вы сами? — Мефодий вернулся с улицы с охапкой дров, осторожно положил у печи и заметил следы трудов моих праведных.
— Да, ничего сложного в этом нет. Чай горячий, вот тут вам оладьи остались, а это я себе воду поставила греться, чтобы обмыться.
— А я-то баню топлю. В бане-то сподручнее мыться. Или у вас, городских, к баням неприятие…
— Отчего же, абсолютное приятие, баню я люблю и уважаю. Отлично, скажете, когда можно будет пойти, первой или последней, я быстро.
— Да наш господин вечно до последнего ждёт, через пару часиков поспеет вода и идите.
— А тогда ещё один вопрос, спальню бы мне поудобнее и так, чтобы на ворчание хозяина не нарваться.
Старик не сдержался, взял один блинчик, целиком засунул в рот и, блаженно прикрыв глаза, прожевал.
— Вкусно, прям как в городских ресторациях. Спаленку я вам покажу, в ней ваша матушка почивали, и от хозяйских комнат подальше. Пойдёмте, ох, как бы не топать, а то…
Я и сама понимаю, чем нам грозит топот. И только кот Василий, раздосадованный, что мы покинули самое важное помещение, помчался впереди, посекундно оборачиваясь и требовательно мявкая. Допрыгается, что дядя Фёдор его из дома выставит.
Мы очень быстро, но смешно крадучись, как шайка грабителей мимо спящего вахтёра, прокрались мимо закрытой двери хозяйского кабинета, и через три комнаты Мефодий распахнул передо мной дверь в четвёртую.
— Вот тута они-с и жили. Постельное в шкафу, должно быть. Сами понимаете, прачки и кухарки в доме нет. В деревеньку ношу, там наша Пелагея стирает, штопает. Вот подушки, одеяла, всё как надоть. Берегли, пока дом без дела стоял.
Осматриваю миленькую комнатку, в которой уже лет двадцать никто не делал ремонт, но всё равно она женская, уютная, приятная. И пахнет травами, явно от моли и прочих незваных жучков, каждую осень развешивают и в шкафы кладут. Эти запахи так напоминают деревенский домик бабушки. Прям, как домой вернулась, так хорошо на душе, спокойно, что я решилась расспросить слугу о господине.
— Отлично, мне подходит. А скажите-ка мне, Мефодий, что у нашего барина за работа такая важная?
— Так, толмач…
Я даже поморщилась, не сразу поняла смысл, показалось, что это что-то церковное, старообрядное. Но Мефодий тут же пояснил:
— С одного языка на наш-то переписыват книжки дюже умные, я раз взглянул, ни бельмеса не понял, уж такие там знаки, что кто-то бы подумал, что это что-то запретное. Но вроде как учебники для учёных. Больше сказать не могу. Но состоятельный, денег не считает, с нас и аренду-то толком не берёт, мы его очень любим и уважаем за это. Еду ему деревенские приносят с радостью, только бы жил, да не продавал.
Он говорит неспешно, тихо, постоянно сбиваясь на деревенский говор, видимо, с ним хозяин городской речью почти не общается, а старые лакейские привычки уже давно позабыты. Он и не лакей, а смотритель нашего дома, хранитель памяти…
— А мою семью любили? — вдруг какая-то ревность кольнула под лопаткой, нахваливает дядю Фёдора. А как же мы, неужели такими плохими помещиками были?
— Как не любить, любили и уважали, вы люди милые, пригожие, матушка ваша очень сердобольная, да в городе курсы медицинские окончила. Все к ней за советом ходили, оттого и померла, хворобу какую-то подцепила от проезжего-то, привезли ей какого-то страдальца, они-с его выхаживали, да и сами заразились. Вот и делай людям добро. А потом и батюшка ваш от тоски…
Он рассказал мне трагическую историю, и я заметила слезинку в его выцветших глазах. А у меня сильнее сжалось сердце от нестерпимой боли и тоски.
— Спасибо, что рассказали и что помните былое, я уже и забыла.
— Ну да, вам годиков всего ничего было. Вас в приют благородных-то и отправили…
Я решила сменить тему, про прошлое пока не могу и даже не имею права рассуждать, и Ваське понятно, что жизнь Веры в приюте была ужасной. Бедная девочка, но у меня другая проблема.
— А чем село зарабатывает? Есть какой-то промысел?
— Да вроде нет. Как все крутимся: скотина, огороды, кто-то вяжет, кто-то лыко дерёт и корзины плетёт, по мелочи. На рынке приторговываем.
— А семена для огородов где-то купить можно? Я бы тоже посадила около усадьбы? Есть же место?
— Да, есть, полно от бани и дома, да и по уклону к реке, но по праву руку-то, хоть всё перепахать можно, там и было поле. А что вы хотели-то? У нас пшеницы не растут, капусту, маркошку, свеколку, редьку, вот и весь наш выбор невеликой, ну кто-то ещё огурцам промышляет бочками солят и в город, а больше-то чем – нечем.
Вот эта мысль про огурцы именно то, чего я и ждала, значит промысел есть, но его не афишируют, чтобы не платить лишнюю подать хозяину, хитрые какие…
— Так, а семена где купить? Я бы денег дала…
— А на днях наш староста в городок-то поедет, для всех закупит, и вам привезти могёт, семена дело копеечное, чай не обеднеет. Прям сажать хотите?
— Ничего другого мне пока не остаётся, с капусты хоть какой-то прок. Её и хранить удобнее всю зиму, и насолить можно, и щи, и пироги, может, если ещё тыквы есть, то можно и тыкву.
Наш разговор перешёл на простую деревенскую и понятную тему. Мефодий выслушал мои пожелания и согласился:
— Это вы верно подметили про капусту, и с тыквой такая же штука. А то, как хозяин уедет, а вы останетесь, и будет вам подспорье. Скажу старосте про семена, завтра же и скажу. Ну всё, пойду гляну на баньку-то, вдруг прогорела, долго шельма греется, большая, ух большая, а нам-то теперь куда такую большую баню-то…
Пошёл, ворча себе под нос, но около двери Фёдора Григорьевича замолчал и быстренько сбежал, не вызвав бурю протестов от толмача.
Я ещё раз осмотрелась, именно из этой спальни мне платья Мефодий-то и принёс. Пришлось так же крадучись перенести все пожитки сюда и отобрать те вещи, что нуждаются в срочной стирке. Заправила постель, открыла шторы и посмотрела на улицу. Обычный весенний пейзаж, кое-где проталины, грязь, как снег сойдёт да земля подсохнет, найму деревенских, и пусть мне вспашут землю. Думаю, что на первое время штук двести кочанов мне в самый раз будет. Уж я столько рецептов знаю, и самый коронный – красный. Капуста со свеклой, я уже предчувствую, что она здесь приживётся. Есть же фермерские хозяйства, кто делает квашеную капусту в город, а здесь огурцами торгуют, но огурцы хлопотные, им теплицы нужны. А я пойду простым путём.
Почему зацепилась именно за капусту, понятия не имею. Шить я не особая любительница, вязать умею, но чтобы прожить, это надо с утра до самой ночи спиц из рук не выпускать. Делопроизводство я местное не знаю, да и такая работа только в столице, а раз Вера оттуда уехала, то ловить там нечего. Здесь какой-никакой угол, кот и скромные перспективы на права собственности.
Кстати, об угле…
В комнате обнаружилось небольшое зеркальце, чуть меньше размера офисной бумаги. Притаилось внутри шкафа, открыла я дверцу, чтобы проинспектировать содержимое, оно сверкнуло отсветом от окна и показало мне новое лицо.
В первую секунду в глазах потемнело, голова закружилась, но тут же прояснилось сознание, очухалось, и отражение с великим любопытством уставилось на меня. Конечно, это я себя так пристально рассматриваю. И то, что я увидела, мне очень понравилась, славянская внешность налётом северной красоты. Светлые глаза, округлые щёчки с ямочками, слегка пухлые губы и хорошие зубы, что крайне ценно в мире без стоматологии. Это личико начинает сиять, стоит улыбнуться, должно быть, Вера рождена чтобы быть весёлой и счастливой. Такой и была, до гибели матушки, а в пансионах смешливых детей не любят. Затюкали её бедную, загнобили, а потом и муженёк со своей мерзкой роднёй. И теперь мне понятна лютая ненависть Авдотьи, это простая бабская зависть к естественной красоте молодой мачехи…
Налюбовалась собой, прикрыла дверцу шкафа и вздрогнула, потому что рядом оказался дядя Фёдор, он и сам не ходит, а левитирует по дому, как призрак, даже не услышала его шагов.
— Вот вы где, Вера Степановна.
— Да, если вы не возражаете, то пока займу комнату моей матери.
— Не возражаю, все возражения выслушает нотариус и юрист. Вот, кстати, я по этому делу. Не могли бы вы мне дать или если не доверяете, то продиктовать все данные из вашего документа. Скоро староста в город верхом поедет, с ним отправлю письмо в столицу. Раз вы утверждаете, что ваши родственники — люди не самые порядочные, то лучше делу дать ход побыстрее.
— Я сейчас никому не доверяю, но продиктовать данные могу, пройдёмте в ваш кабинет, если это удобно?
— Удобно. Неудобно, что вы здесь появились и переворачиваете мой уклад жизни с ног на голову. Мне только этих забот не хватало.
Он проворчал, но быстро развернулся, и я за ним. В кабинете догорают свечи, света мало, но я успела ему продиктовать данные о моих правах собственности. А сама думаю, спросить его про капусту или всё же не стоит.
Не решилась…
— Я завтра планирую сварить щи, на вас делать или вам моя стряпня не понравилась? — ух, знаю, что провоцирую и хожу по краю, но хочется его слегка подколоть.
— Мне нравится любая здоровая еда, и желательно свежая. Я дозволяю вам готовить на моей кухне, и использовать все продукты, таким образом вы хотя бы оправдаете своё пребывание здесь.
— Будет исполнено, ваша светлость, — присаживаюсь в книксен.
— Я не граф! — он не успел уловить мой сарказм.
— Да и я не кухарка! — разворачиваюсь и выхожу. Меня уже ожидает Василий, что-то промурчал по-кошачьи, и я ему ответила:
— Представляешь, Василий, я должна оправдать своё присутствие здесь, смотрите какой у нас фон-барон нашёлся, прям на драной козе не объедешь!
— Я всё слышу!
— Я на это и рассчитываю, Ваше Сиятельство! — крикнула довольно громко, рискую, очень рискую, но пресмыкаться не буду. Пусть привыкает!
Глава 7. Щи…
Со щами я, конечно, спалилась!
Да я и с оладьями спалилась, но не так сильно, как со щами.
Наварила чугунок, напарила до состояния знатности, но упустила один весьма существенный момент.
А дело было так.
Сначала прямо в чугунке, потушила морковь и мелконарезанные кусочки копчёности. Выбрала зажарку и, оставив только жир, засыпала в чугунок размякшую перловку, немного перетёртых сухих грибочков и залила тёплой водой. Поставила в печь на два часа, чтобы к мягкости крупы вообще никаких вопросов не возникло. Потом в чугунок вернула зажарку и ещё некоторое время дала повариться, чтобы из отдельных ингредиентов получился ансамбль, пусть не песни и пляски, но вкус должен соединиться, и уже потом щедро добавила квашеной капусты. Теперь уже закрыла крышкой и оставила до обеда. Уж аромат по дому разошёлся, что ни в сказке сказать, ни пером описать…
Даже без картошки щи получились великолепными. Всё дело во вкусе копчёного мяса, и квашеной капусты.
Я хоть и не кухарка, но сама вкусно поесть люблю.
На обед пришёл Мефодий, я ему налила полную тарелку щей, и он, не переставая нахваливать вприкуску с тёмным деревенским хлебом, съел всё, но добавки не попросил:
— На полное пузо работать не сподручно, а я карету починяю, дело важное, ответственное. Ну спасибо, уж вы уважили. Неудобно, как-то не барское это дело — щи варить, но так и щи барскими получились.
Он сам помыл за собой тарелку, а потом вспомнил:
— Семена, сегодня вечером-то привезут. Я рано утром-то к старосте заходил, письма господские отнёс и про вашу просьбу упомянул. Удивились все, уж и не чаяли, что вы вернётесь-то…
