Ульяна Соболева
Варвара. Последняя из Медведских
Варвара.
Последняя из Медведских
Ульяна Соболева
Глава 1
Сорок пять градусов жары, гул толпы, запах пота, дорогого пластика и рекламных напитков, обещающих восстановить баланс электролитов, а на деле вызывающих изжогу и сомнительные мысли о смысле жизни. В глазах слепящие прожектора, в ушах рефери, выкрикивающий счёт с безразличием автомата для выдачи талонов в поликлинике. Всё как всегда. Всё, как должно быть. Я чувствую мяч, я чувствую корт, я чувствую, как мышцы напряжены, словно натянутая тетива. В этом мире всё просто: удар — движение — победа. Ни лишних слов, ни лишних людей. Теннис — это дуэль, и пусть у меня в руках не клинок, а ракетка, сути это не меняет.
Противница напротив — жёсткая, быстрые ноги, сильная подача. Но я быстрее. Всегда была быстрее. Я знаю, когда она подаст, знаю, куда побежит, вижу это в долю секунды раньше. Это опыт. Это интуиция. Это, возможно, какой-то звериный инстинкт, но плевать. Её подача — и я уже там, резкий рывок, удар, резонанс в запястье, лёгкий хруст струн, и мяч летит точно в линию, раскручиваясь так, что даже воздух визжит от боли. Гейм, сет, матч. Варвара Морозова выигрывает, толпа ревёт.
Но я не слышу. Потому что в ту же секунду понимаю, что с ногой что-то не так. Вскидка взгляда вниз — не надо, не смотри, но слишком поздно. Колено, этот жалкий кусок плоти и хрящей, решило, что на сегодня хватит. Оно кричит мне об этом яркой вспышкой боли, и я понимаю, что лечу вниз. Всё происходит слишком быстро, но в то же время растягивается на вечность: белая форма, облитая потом, жёсткий корт, который неожиданно встречает меня так, будто его покрыли каменной кладкой.
Стук сердца оглушает. Зрение плавает, в ушах белый шум. Я пытаюсь встать, но тело больше не слушается. Где-то наверху мелькают тени врачей, кто-то кричит моё имя. Варвара Морозова, номер один, чемпионка, хищница корта. Лежит на земле. Беспомощная. Впервые за всю свою чёртову жизнь.
Толпа, кажется, аплодирует. Только уже не мне.
***
Просыпаюсь от ощущения, будто меня закатали в бетон и забыли подписать, где верх, а где низ. Голова гудит, словно внутри неё поселился маленький, но очень амбициозный кузнец. Ноги ватные. Не в том смысле, что плохо слушаются, — я их вообще не чувствую. Будто отрезали и забыли положить обратно.
Белый потолок давит на сознание. Дешёвые больничные стены пахнут антисептиком и чем-то безнадёжным. Из коридора доносится мерное "пик-пик" капельниц, шаги вялых медсестёр, кто-то чешет горло, кто-то орёт, что у него больничный борщ хуже, чем в армии. Где-то там, в другой жизни, которая ещё вчера была моей, люди живут, работают, бегают по корту, играют в теннис, выигрывают турниры. А я лежу. Как труп, только без права окончательно сдохнуть.
В дверь входит врач. Среднего возраста, с лицом человека, который уже не переживает за своих пациентов, потому что за столько лет привык к тому, что человеческие тела ломаются, а человеческие судьбы ещё чаще. У него в руках планшет, в глазах печать приговора. Я уже знаю, что он скажет. Ну давай, доктор, развлеки меня, может, хоть удивишь.
— Разрыв крестообразных связок, — сообщает он, даже не попытавшись сделать голос помягче. Видимо, в курсе, что у спортсменов кожа толстая. Или просто думает, что мне уже всё равно.
Я щурюсь, пытаюсь пошевелить ногой, и тут же от этого желания хочу завыть, потому что боль пронзает меня, как разряд электричества, через всё тело, во все кончики нервов, прямо в мозг. Чёрт. Если бы в аду раздавали медали за самые глупые поступки, я бы прямо сейчас получила золото.
— Ты восстановишься, но… — Врач делает паузу, слишком длинную, слишком многозначительную, слишком ту, что я ненавижу.
Не надо, доктор. Я знаю это "но". Это всегда одно и то же "но".
— …о спорте забудь. Колено больше не выдержит больших нагрузок.
Он произносит это ровно, спокойно, но мне кажется, что это просто эхо. Это не может быть со мной. Это должно быть с кем-то другим. Врач, наверное, ошибся палатой, с кем не бывает. Сейчас он посмотрит в свои записи, хлопнет себя по лбу и скажет: "Ой, да у вас просто растяжение, вот мазь, вот бандаж, и через месяц будете бегать быстрее, чем гепард на стероидах".
Но он молчит. Не смеётся. Не хлопает по плечу. Просто смотрит.
Всё.
Финальный свисток.
Конец матча.
Я молчу. Внутри пустота.
Журналисты хотят комментариев. Им мало того, что я уже дала представление на корте — с эффектным падением, драматической гримасой боли и выносом на носилках, как героя, что пал на поле боя. Они жаждут подробностей. Как я себя чувствую? Какие у меня планы? Не страшно ли было осознавать, что жизнь разделилась на "до" и "после"? Да плевать мне на ваше "после". Всё, что после, меня не интересует. Нет ничего после. Я же помню, что такое жизнь — гул трибун, звук мяча, удар, движение, победа. Всё было просто. Была цель. Была я. Теперь я не знаю, кто я.
Фанаты пишут слова поддержки, и это даже хуже. Кто-то выкладывает наши старые фотки, кто-то клянётся, что будет верить в моё возвращение, кто-то слёзно благодарит за великие матчи. Спасибо. Правда. Только на фиг мне их благодарность, если у меня больше нет тенниса? Я смотрю на свои кубки, медали, чемпионские ленты — они стоят на полке, идеальные, блестящие, но теперь это просто металл и стекло. Символы побед, которых больше не будет. Декорации прошлого, которое не вернётся.
Телефон разрывается от звонков. Тренер. Агент. Друзья. Или, точнее, те, кто был со мной, пока я побеждала. Я не беру трубку. Не хочу слышать ни соболезнований, ни пустых обещаний, ни мерзкого, липкого: «Мы что-нибудь придумаем». Не придумаем. Всё уже придумано. Я — чемпионка в отставке.
Ночь. Тишина. Одиночество. Я лежу в темноте, и впервые за всю жизнь у меня нет плана. Нет пути вперёд. Никогда раньше не было страха. Но сейчас он сидит рядом, ухмыляется и шепчет: «Ты больше никто».
Спустя месяц я выхожу из дома. На ноге ортез, и я похожа на робота. Выхожу не потому, что надо или захотелось, а потому, что иначе останусь в четырёх стенах навсегда — в собственной голове, в безвременье, где дни сливаются в одно бесконечное «зачем».
Я бреду по улицам без цели, без мысли, без маршрута. Люди идут мимо, машины гудят, дети кричат, собаки радостно бегают туда-сюда, как будто мир не рухнул. Как будто моя карьера не закончилась. Как будто кто-то вообще заметил, что я сломалась и развалилась на части. Вот эта тётка с авоськой — ей вообще плевать, что у меня в душе? Этот парень, разговаривающий по телефону, эта бабка, кормящая голубей? Конечно, плевать. У всех своя жизнь, свои заботы, и мой личный конец света не входит в их расписание.
И вдруг замечаю вывеску: «Музей старинного оружия». Кто вообще додумался открыть это бессмысленное заведение посреди современного города? Надеюсь, там есть меч, которым можно разрубить этот мир и построить новый — тот, где меня снова поставят на ноги и вернут в спорт. Я сама не понимаю, зачем захожу. Наверное, просто хочу ненадолго уйти от себя и своих мыслей.
Внутри тихо, как в склепе. Полумрак. Запах старого дерева, лака и металла. Эхо шагов звучит глухо, как будто даже стены знают — сюда приходят люди, которым больше некуда идти. Я брожу между витринами, не читая таблички, не вникая, не глядя по сторонам. Просто иду, как сомнамбула, провожу пальцами по стеклу, даже не осознавая, что именно передо мной.
И тут останавливаюсь.
Передо мной — меч.
Старый, потемневший от времени, тяжёлый, как сама судьба. На гарде — бурый медведь, выгравированный с удивительной тщательностью. Клыки оскалены, глаза кажутся живыми.
Сердце пропускает удар.
Где-то в груди что-то сжимается.
Этот символ…
Почему я знаю его?
Меч выглядит так, будто пережил не одну войну и не одну измену. Лезвие тусклое, металл потемнел, но всё равно кажется прочным, как сама вечность. На гарде бурый медведь — лапы мощные, пасть приоткрыта в беззвучном рёве. Клыки острые, как будто этот зверь может вцепиться прямо мне в горло, если слишком приблизиться.
Я наклоняюсь ближе, и мне на секунду кажется, что гравировка движется. Или мне просто хочется так думать? Будто медведь шевельнул мордой, как если бы почувствовал мой взгляд. Сердце стучит громче. В груди расползается странное ощущение, как будто я забыла что-то важное. Или вспомнила, но слишком поздно.
Мир вокруг размывается. Витрины мерцают, словно покрытые ледяной коркой, воздух становится густым и вязким, как мёд. Я чувствую, как пальцы тянутся вперёд, без моего разрешения. Без осознанного движения. Как будто что-то внутри меня давно знало, что этот момент случится. Как будто я должна это сделать.
Кончики пальцев касаются металла.
И мир взрывается.
Резкая вспышка — белый свет режет глаза, прожигает сетчатку, проходит по венам, прожигая каждую клетку. Меня обдаёт волной холода, настолько леденящего, что кажется — сердце сейчас встанет. А потом боль. Мгновенная, как удар хлыста, безжалостная, как гильотина. Не боль в теле — боль в самой сути. Как будто кто-то вырвал меня из моего мира с корнями, с мясом, без предупреждения и права на последние слова.
Я даже не кричу. Нет воздуха.
А потом — тьма.
Абсолютная, бездонная, хищная. Чёрная бездна.
Я падаю. Но уже не в этом мире.
Глава 2
Сначала пустота. Огромная, всепоглощающая, тяжёлая, как вода, которая затягивает на дно, как чёрное небо без звёзд. А потом — боль. В черепе, в висках, в груди. Тупая, глухая, как будто по голове прошлись кувалдой и оставили напоминание о себе. Я пытаюсь вдохнуть, но внутри только гул — эхо, чужие голоса, обрывки фраз, смыслы, которых я не понимаю.
Я открываю глаза — и мир взрывается.
Слишком ярко, слишком чётко, слишком неправильно. Лес нависает надо мной чёрными громадинами, ветви раскачиваются на ветру, скрипят, будто живые. Я вижу каждую линию коры, каждую каплю воды на листьях, вижу, как в траве копошится жук, вижу слишком много. Зрение цепляется за мелочи, детали, которые я не должна была замечать.
Слух тоже не мой. Я слышу лес. Совсем не так, как раньше — не фоновый шум, не просто шелест листвы. Я слышу дыхание под корягой, слышу, как копыта стучат по сырой земле где-то далеко, слышу, как трескается сучок за пару десятков шагов отсюда.
Я с трудом поднимаюсь — и тут же понимаю, что тело мне не принадлежит. Нет, оно вроде бы моё, но двигается иначе. Я привыкла к своим мышцам, лёгкости и силе. Здесь всё слишком точно, мышцы отзываются слишком быстро, как натянутые струны. И колено… оно не болит. Обе ноги сильные, упругие.
И ещё.
Я чувствую непривычный вес и силу. Провожу ладонью по предплечью: мышцы жёсткие, будто это тело годами работало с оружием. Я тренировалась с ракеткой, но мои мышцы были другими.
Я оглядываюсь. Лес. Высокий, сырой, древний. Запахи насыщенные, сильные, гулкие. Смола, трава, прелые листья. Но нет запаха бензина, нет металла, нет людей, нет даже намёка на то, что я могла бы знать. Я с трудом делаю вдох, но лёгкие не принимают этот воздух. Чужой.
Но самое страшное — сердце.
Оно стучит глухо, глубоко. Слишком сильно. Не моё.
Я зажимаю ладонь на груди, будто могу его остановить, замедлить, заставить биться как раньше, но оно не слушается.
Чужое.
Я моргаю.
Что-то пошло не так.
И в следующую секунду я понимаю, что больше не та, кем была.
Лес…Он не просто есть — он смотрит. Давит тяжестью вековых деревьев, смыкается над головой, тянется ветками, как лапами. Земля под ногами мягкая, пружинит, но не так, как должна. То ли слишком легко, то ли слишком тяжело. Как если бы я не шагала, а кралась.
Я не знаю, куда иду. Вперёд. Просто вперёд. Потому что если остановлюсь, то придётся думать. А думать — страшно.
Воздух пахнет сыростью, мокрой листвой, смолой и… чем-то ещё. Необычным. Густым, тёплым, металлическим. Запах заполняет лёгкие, скручивается в животе тугим узлом.
Кровь?
Откуда я знаю, что это кровь?
Сердце стучит глубоко, глухо, как если бы билось не в груди, а в самой земле под ногами. И в какой-то момент я ловлю себя на том, что слышу слишком хорошо и много всего.
Не просто треск сучьев, не просто порыв ветра, а жизнь. Лес дышит, пульсирует, живёт. В корнях копошатся насекомые, где-то далеко в траве мелькает мышь, в стороне ворочается зверь — лось, не лось, что-то тяжёлое, большое.
Я не должна этого слышать.
Но слышу.
Ищу людей, но боюсь их найти. Потому что не знаю, что сказать. Потому что не знаю, кто я. Холодок пробегает по спине.
И в этот момент я слышу их.
Топот. Лошади. Мужские голоса. Оружие. Звон металла о металл. Рука тянется к бедру — и тут же замирает.
Какого чёрта я хотела там нащупать?
Меч?
Но у меня никогда не было меча.
Я прячусь за деревом, дыхание обрывается, голова пуста, только одно осознание: меня ищут.
Но кто? И почему?
Я ускоряю шаг. Потом бегу. Слишком быстро. Слишком плавно. Ноги отталкиваются от земли без усилия, дыхание ровное, лёгкое, как если бы я не неслась сквозь лес, спасая свою жизнь, а просто вышла на утреннюю пробежку. Это неправильно. Это невозможно. Мышцы не должны так работать, лёгкие не должны держать темп, сердце не должно биться так ровно. Но тело двигается само, и я даже не успеваю испугаться.
Сзади окрик. Грубый, рваный, приказной. Не друзей.
Свист.
Я пригибаюсь — и только потом понимаю, что это стрела.
Она должна была меня достать. Мне некуда было увернуться. Я даже не видела, откуда она летела. Но тело сделало это само.
Я резко разворачиваюсь, и в животе сворачивается ледяной ком. Их много. Слишком много. Они выходят из-за деревьев, приближаются, шаги тяжёлые, чёткие, уверенные. Вооружённые. У некоторых в руках мечи, у других — луки, но лица скрыты. Убийцы. Наёмники. Или хуже.
Я должна бояться. Всё внутри меня должно кричать: "беги", "прячься", "они сильнее".
Но тело не боится.
Тело хочет драться.
Они бросаются на меня, и всё происходит слишком быстро. Слишком правильно. Словно кто-то отмотал время назад и заставил моё тело вспомнить, как оно должно двигаться. Я не думаю, просто ухожу в сторону, наклоняюсь, увожу удар — и это так легко, будто я делала это всю жизнь.
Мои ноги босые, на мне какая-то рубаха, а под ней ничего. Трогаю лицо — больно. Царапина.
Первый замах — широкий, предсказуемый, грубый. Я просто двигаюсь вправо, и клинок проходит в волоске от плеча. Второй — быстрее, но ноги уже сами уносят меня в сторону, а рука вскидывается вверх, ловит запястье противника, выворачивает. Он падает на колено, я слышу хруст, крик — и не понимаю, как я это сделала. Я только что сломала ему руку.
Я никогда не сражалась, не держала меч, не уворачивалась от смертельных ударов. Но тело знает. Тело как будто помнит.
Кто-то бьёт слева — я поднимаю руку, не думая, и ладонь ловит лезвие. Голыми пальцами.
Холодная сталь, тонкий разрез через кожу, но я сжимаю, дёргаю, перехватываю рукоять. Короткое движение, подбросила, разворот — меч оказывается у меня в руках.
И в этот момент всё меняется.
