Впервые за десять лет — хотела чего-то.
Я лежала в темноте, слушая, как за стеной бормочет телевизор, как позвякивает бутылка о край бокала, как Игорь что-то бубнит себе под нос — наверное, комментирует новости, он любит это делать, будто кто-то его слушает.
Раньше я слушала.
Раньше мы сидели вместе на этом диване, пили вино, обсуждали политику, смеялись над глупыми шутками ведущих. Раньше он обнимал меня за плечи, а я клала голову ему на грудь — и чувствовала себя защищённой. Любимой. Нужной.
Когда это кончилось?
После первой неудачной попытки ЭКО? После второй? После того, как он впервые назвал меня пустоцветом — сначала вроде бы в шутку, потом всё серьёзнее, всё злее?
Или это кончилось раньше — в тот день, когда я стояла над телом Димки в морге и что-то внутри меня сломалось с тихим хрустом, как ветка под ногой?
Неважно.
Теперь неважно.
Я повернулась на бок, подтянула колени к груди. Эмбриональная поза — классическая защитная реакция, написала бы я в диссертации. Попытка вернуться в безопасное пространство материнской утробы. Смешно. Я, психолог с учёной степенью, анализирую собственные позы сна, вместо того чтобы просто уснуть.
Профессиональная деформация. Когда слишком долго копаешься в чужих головах, начинаешь препарировать и свою. Раскладывать по полочкам каждую эмоцию, каждую реакцию, каждый импульс. И в какой-то момент обнаруживаешь, что полки пусты. Что ты всё разложила, всё проанализировала — а чувствовать разучилась.
Я снова закрыла глаза.
Максим Князев.
Двадцать один год. Почти ребёнок по моим меркам. И уже — убийца. Уже — зверь в клетке, которого боятся даже матёрые уголовники.
Что с тобой сделали, мальчик?
Что ты видел в этом своём детдоме? Что пережил? Что заставило тебя схватить человека и бить, бить, бить — пока охрана не оттащила?
И почему ты молчишь?
Глава 2
Людям свойственно оправдываться. Объяснять. Искать смягчающие обстоятельства. Даже самые отмороженные преступники, которых я встречала, пытались как-то рационализировать свои поступки. «Он первый начал». «Она сама виновата». «У меня не было выбора». Бесконечные отговорки, бесконечная попытка снять с себя ответственность.
А ты — молчишь.
Сидишь в одиночке и смотришь в стену. Не оправдываешься. Не объясняешь. Не просишь о снисхождении.
Почему?
Потому что не считаешь, что сделал что-то плохое? Или потому что тебе всё равно, что с тобой будет дальше?
Я знала это чувство. Когда жизнь становится настолько невыносимой, что перестаёшь бояться смерти. Перестаёшь бояться наказания. Перестаёшь бояться вообще чего бы то ни было — потому что худшее уже случилось. Потому что внутри уже ничего нет, что можно отнять.
Его сестре было четырнадцать.
Четырнадцать, господи.
В четырнадцать я собирала гербарий для школы и влюблялась в мальчика из параллельного класса. В четырнадцать весь мир казался мне огромным и прекрасным, полным возможностей и приключений.
А она — повесилась. Или что там пишут в официальных отчётах? «Суицид». Сухое, казённое слово, за которым — чья-то трагедия. Чья-то боль. Чья-то сломанная жизнь.
Что случилось с тобой, Аня Князева?
Что случилось с твоим братом после того, как тебя не стало?
Я не заметила, как уснула. Сон пришёл внезапно — тяжёлый, душный, без сновидений. Или со сновидениями, которые я не запомнила. Только под утро, в той зыбкой границе между сном и явью, я увидела его.
Он стоял посреди серого плаца, в тюремной робе, босой на холодном бетоне. Ветер трепал его тёмные волосы. А он смотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не могла понять. Не угроза. Не злость. Что-то другое.
Узнавание.
Как будто он тоже увидел в моих глазах что-то знакомое. Что-то своё.
— Ты зря сюда пришла, — сказал он. Голос — низкий, хриплый, будто он давно ни с кем не разговаривал. — Здесь нет людей. Только тени.
Я хотела ответить, но слова застряли в горле. А он развернулся и пошёл — куда-то в серую муть, в туман, который вдруг поднялся из ниоткуда и поглотил его фигуру.
Я проснулась с именем на губах.
Максим.
Будильник надрывался на тумбочке. Восемь утра. Через час — первый сеанс.
Игоря рядом не было — значит, так и уснул на диване. Или ушёл рано, не попрощавшись. Какая разница.
Я встала. Приняла душ. Выпила кофе, глядя в окно на серый ноябрьский город. Накрасилась — немного, профессионально. Оделась строго, нейтрально. Взяла папку с его делом.
И поехала.
К нему.
Дорога до колонии заняла сорок минут. Сорок минут наедине со своими мыслями — без радио, без музыки, только шум двигателя и шорох шин по мокрому асфальту.
Я думала о Димке. О том, каким он был — живым, настоящим, невозможно солнечным даже в самые пасмурные дни. Он умел смеяться так, что все вокруг начинали улыбаться. Умел находить хорошее в любой ситуации. Умел любить — просто, без условий, без требований.
Мама говорила, что он родился с солнцем внутри. И когда его не стало — солнце погасло. Для всех нас.
Мама не пережила его и года. Инфаркт, сказали врачи. Но я знала правду: её сердце просто отказалось биться в мире, где нет её мальчика. Отец ушёл ещё раньше — я его почти не помню. Так что теперь я одна. Совсем одна, если не считать Игоря, который давно перестал быть мужем и стал... чем? Соседом по квартире? Бизнес-партнёром по браку? Человеком, который спит в соседней комнате и называет меня пустоцветом?
Колония вынырнула из тумана внезапно — серая громада за колючей проволокой, как язва на теле земли. Я остановилась у КПП, предъявила документы. Тот же охранник с оловянными глазами кивнул мне, как старой знакомой.
Один день — и я уже «своя».
Один день — и это место начинает впускать тебя внутрь.
Интересно, сколько дней нужно, чтобы оно поглотило тебя целиком?
Кабинет, выделенный мне для работы, располагался в административном корпусе — маленькая комната с зарешечённым окном, столом, двумя стульями и портретом президента на стене. Президент смотрел строго и неодобрительно, будто знал, зачем я здесь на самом деле.
Я разложила бумаги. Диктофон. Блокнот. Ручку. Всё по протоколу. Всё как учили.
Без пятнадцати девять.
Скоро.
Сердце билось слишком быстро. Я положила руку на грудь, пытаясь унять этот предательский стук. Ты — профессионал, Марина. Ты работала с серийными убийцами, с насильниками, с людьми, которые делали такое, от чего нормального человека стошнило бы. Ты справишься.
Но что-то внутри знало: этот — другой.
Этот — опасен не тем, что может сделать.
Этот — опасен тем, что может разбудить.
Без десяти девять.
За дверью послышались шаги. Тяжёлые. Размеренные. Лязг металла — наручники? Голоса охранников.
— Стоять. Лицом к стене.
— Руки за спину.
— Вперёд. Не дёргайся.
Дверь открылась.
И я впервые увидела его — живого, настоящего, во плоти.
Фотография не лгала.
Она просто... не передавала и десятой доли.
Он был высоким — выше, чем я представляла. Широкоплечим, с той особенной статью, которую не даёт ни один тренажёрный зал — только жизнь, только необходимость выживать. Тюремная роба висела на нём, как на вешалке — слишком большая, мешковатая, но даже она не могла скрыть силу, которая чувствовалась в каждом его движении.
А лицо...
То самое лицо. Резкие скулы, тяжёлая челюсть, шрам над бровью. И глаза — светлые, ледяные, смотрящие сквозь меня, мимо меня, в какую-то точку за моим плечом.
Охранники усадили его на стул напротив моего стола. Приковали наручники к металлическому кольцу на столешнице. Он не сопротивлялся. Не говорил ни слова. Просто позволил с собой сделать всё это — как позволяют неизбежному.
— Мы будем за дверью, — сказал один из охранников. — Если что — кричите.
Они вышли. Дверь закрылась.
Мы остались одни.
Тишина.
Тяжёлая, густая, как туман над болотом. Я слышала собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое. Слышала, как тикают часы на стене. Слышала, как звенит в ушах от напряжения.
Он не смотрел на меня.
Смотрел в стену. В ту самую точку за моим плечом. Неподвижный. Безразличный. Будто меня здесь вообще не было.
— Здравствуйте, — сказала я. Голос звучал ровно — спасибо годам практики. — Меня зовут Марина Андреевна. Я психолог. Мне поручили...
— Знаю.
Один звук. Два слога. И — молчание.
Голос у него был низкий, хриплый. Тот самый голос из моего сна — я вздрогнула от узнавания. Будто уже слышала его раньше. Будто знала его всю жизнь.
— Вы знаете, зачем вы здесь?
Молчание.
— Вы понимаете, что от результатов нашей работы зависит ваше будущее?
Молчание.
— Максим...
Он впервые посмотрел на меня.
И я поняла, что имел в виду Гришин.
Омут. Бездна. Чёрная дыра, которая затягивает всё, что подлетает слишком близко.
Его глаза были светлыми — серыми? голубыми? — но в них не было ни капли света. Только тьма. Только боль. Только что-то древнее, первобытное, звериное.
Он смотрел на меня — и я чувствовала, как он оценивает, взвешивает, решает. Добыча? Угроза? Что-то третье?
— Вы зря сюда пришли, — сказал он наконец. Те же слова, что во сне. Те же интонации. — Здесь нет людей. Только тени.
Мурашки пробежали по спине. Холодные, колкие. Пересохло во рту. Заломило виски.
Но я не отвела взгляд.
