— Тогда поговорим о тенях, — сказала я.
И впервые за весь разговор увидела что-то новое в его глазах. Не интерес — нет. Но что-то похожее на удивление. Тень удивления, если угодно.
Он не ожидал, что я не испугаюсь.
А я и сама не ожидала.
— Поговорим, — повторила я. — О тенях. О призраках. О том, что держит нас здесь, когда хочется уйти. Вы ведь знаете, о чём я.
Он молчал. Но молчание было другим — не отстранённым, а... внимательным.
Он слушал.
Впервые — слушал.
И я поняла: что бы ни случилось дальше — назад дороги нет. Я нырнула в омут. Осталось узнать, вынырну ли.
Первый сеанс продлился тридцать восемь минут.
Тридцать восемь минут молчания, которое говорило громче любых слов. Он сидел напротив меня — каменное изваяние с живыми-мертвыми глазами — и не произнёс больше ни слова. Я задавала вопросы. Стандартные, протокольные, те, что задают всем. Детство. Семья. Отношения с окружающими. Мотивы поступков.
Он молчал.
Но он слушал — я видела это. Видела, как едва заметно дрогнул мускул на его челюсти, когда я спросила о сестре. Видела, как сжались кулаки в наручниках, когда я упомянула детдом. Видела, как на долю секунды что-то живое мелькнуло в этих мёртвых глазах — и тут же погасло, спряталось обратно в бездну.
Он не хотел говорить.
Но он хотел, чтобы его услышали.
Странное противоречие. Парадокс. Загадка, которую мне предстояло разгадать.
— На сегодня закончим, — сказала я наконец, глядя на часы. — Завтра в это же время.
Он не ответил. Не кивнул. Просто смотрел — и в этом взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Не угроза. Не презрение. Что-то другое.
Вопрос?
Надежда?
Нет. Бред. Какая надежда у человека, приговорённого к двенадцати годам?
Охранники увели его. Лязгнули наручники, хлопнула дверь. Я осталась одна — в маленьком кабинете с зарешечённым окном и портретом президента на стене.
Руки дрожали.
Я посмотрела на них — на свои холёные, ухоженные руки с аккуратным маникюром — и не узнала. Чужие руки. Руки женщины, которая только что заглянула в пропасть и не упала.
Или упала — просто ещё не поняла этого?
Я достала из сумки сигареты. Курить в кабинете нельзя, но к чёрту правила. Щёлкнула зажигалкой, затянулась глубоко, до головокружения.
Максим Князев.
Двадцать один год. Убийца. Волк. Дьявол.
И что-то ещё. Что-то, чего я не могла определить, но чувствовала всей кожей.
Его глаза не отпускали. Стояли перед внутренним взором — светлые, пустые, наполненные болью, которую он прятал так глубоко, что сам, наверное, уже не помнил, где она начинается.
«Здесь нет людей. Только тени».
Что это значит? Философская метафора? Или что-то более конкретное?
Тени. Призраки прошлого. Люди, которые умерли — но продолжают жить в нашей памяти, в нашей боли, в нашем безумии.
Аня Князева. Четырнадцать лет. Суицид.
Она — его тень? Его призрак? Тот, кто держит его здесь, не даёт уйти — ни в жизнь, ни в смерть?
Или я проецирую? Вижу в нём себя — свою боль, своего призрака?
Димка. Восемнадцать лет. Убийство.
Два мёртвых ребёнка. Два сломанных выживших. Два человека, которых судьба столкнула в этом сером аду за колючей проволокой.
Совпадение?
Или что-то большее?
Я не верю в судьбу. Не верю в знаки. Не верю в мистическую связь душ и прочую эзотерическую чушь. Я — учёный. Я верю в факты, в статистику, в причинно-следственные связи.
Но когда он посмотрел на меня — там, в кабинете, через стол — я почувствовала что-то. Что-то, чему нет названия в учебниках психологии. Что-то, что нельзя измерить и проанализировать.
Сумасшествие. Полный, абсолютный бред. Мы виделись впервые в жизни. Он — заключённый, убийца. Я — психолог, которому поручили его обследовать. Никакой связи. Никакой мистики. Просто работа.
Но руки всё ещё дрожали.
И сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.
И где-то глубоко внутри — там, где я давно похоронила все свои чувства — что-то шевельнулось. Что-то проснулось. Что-то подняло голову и принюхалось к новому запаху.
Надежда?
Страх?
Или то и другое — сплетённые вместе, неразделимые, как жизнь и смерть?
Остаток дня я провела, изучая его дело. Страница за страницей, документ за документом. Сухие факты, официальные формулировки, казённый язык, за которым скрывалась человеческая трагедия.
Князев Максим Дмитриевич, год рождения — 2004. Мать — Князева Елена Сергеевна, год рождения — восьмидесятый. Отец — неизвестен. Лишена родительских прав, когда сыну было три года. Причина — систематическое употребление наркотических веществ, неисполнение родительских обязанностей, жестокое обращение с детьми.
Жестокое обращение.
Что это значит, если перевести с канцелярского на человеческий? Побои? Голод? Запертый в тёмном чулане трёхлетний мальчик, который плачет и зовёт маму — а мама лежит в отключке на диване, укуренная в хлам?
Я видела таких детей. Работала с ними. Знала, что происходит в их головах, когда тот, кто должен защищать, становится источником боли. Знала, как это ломает — навсегда, непоправимо.
Детский дом номер семнадцать города Н. Потом — детский дом номер три города М. Потом — ещё один. И ещё. Четыре перевода за четырнадцать лет. Почему? Обычно детей не переводят так часто, если нет проблем.
Какие проблемы были у маленького Максима Князева?
Драки с другими воспитанниками? Конфликты с персоналом? Или что-то ещё — что-то, что не пишут в официальных документах?
Сестра — Анна Дмитриевна Князева. На четыре года младше. Поступила в тот же детский дом в возрасте двух лет. Воспитывалась вместе с братом до его совершеннолетия.
Умерла в четырнадцать лет. Причина смерти — суицид.
Я нашла копию заключения судмедэксперта. Сухие строчки, от которых волосы встают дыбом.
«...тело обнаружено в подсобном помещении... повешение... характерные странгуляционные следы... время смерти — между 23:00 и 01:00...»
Ночью. Она повесилась ночью, в подсобке детского дома. Одна. В четырнадцать лет.
Почему?
Что случилось с этой девочкой?
Глава 3
Второй день. Второй сеанс. Второй круг ада.
Я почти не спала ночью. Ворочалась в холодной постели, слушала храп Игоря из гостиной и думала о нём. О Максиме Князеве. О его глазах — ледяных, пустых, смотрящих сквозь меня, будто я — стекло. О его голосе — низком, хриплом, от которого что-то сжималось внизу живота.
«Здесь нет людей. Только тени».
Я повторяла эти слова про себя, как мантру. Пыталась понять — что он имел в виду? Философская метафора? Или что-то личное, глубокое, то, что он прячет за стеной молчания?
К девяти утра я была в колонии. Накрашенная чуть тщательнее, чем вчера. В блузке, которая... нет. Не думай об этом, Марина. Ты — профессионал. Ты здесь работать, а не...
А не что?
Я села за стол. Разложила бумаги. Включила диктофон.
Жду.
Без пяти девять — шаги в коридоре. Лязг металла. Голоса охранников.
Дверь открылась.
Он.
Сегодня — другой. Я сразу это почувствовала. Вчера он смотрел сквозь меня, будто я не существовала. Сегодня — смотрел НА меня. И от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю.
Его глаза скользнули по моему лицу. По шее. Ниже — туда, где вырез блузки открывал ключицы. Медленно, оценивающе, бесстыдно. И этот голод в глазах, в его невыносимых светлых глазах, таких красивых, что могло дух захватить. Глаза убийцы, глаза психопата.
Я почувствовала, как краска заливает щёки. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
— Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Охранники усадили его на стул, приковали наручники к кольцу. Вышли.
Мы снова одни.
Он молчал. Смотрел на меня этим своим невозможным взглядом — и в уголке его губ дрогнуло что-то похожее на усмешку.
— Новая блузка?
Два слова. Всего два слова — а меня прошибло, будто током. Вдоль позвоночника потянулся ворох огненных мурашек и в горле пересохло.
Он заметил. Господи, он заметил, что я оделась иначе. И теперь знает — или думает, что знает, — почему.
— Это не имеет отношения к нашей работе, — отрезала я.
— Нашей работе, — он повторил, будто пробуя слова на вкус. Голос у него был как наждак по нервам — грубый, низкий, царапающий что-то внутри. — Забавно. Вы работаете. Я сижу в наручниках. И это — наша работа.
Я открыла блокнот. Ручка в пальцах подрагивала — надеюсь, он не видит.
— Давайте продолжим с того места, где остановились вчера.
— Мы не останавливались. Мы не начинали.
— Вы сказали, что здесь нет людей. Только тени.
Он чуть наклонил голову. Как волк, почуявший добычу.
— Запомнили.
— Это моя работа — запоминать.
— Только работа?
