— В таком случае действительно не стоит рисковать.
Глава 2
К завтраку я спустилась позже обыкновенного и еще с лестницы услышала голос Эдмунда. Он говорил торопливо, спеша рассказать все накопившее за день, опасаясь, что взрослые разойдутся прежде, чем он успеет сообщить хотя бы половину.
Артур уже сидел за столом с газетой. Кофейник стоял возле его локтя, рядом остывало яйцо, к которому он, судя по всему, так и не притронулся, а Эдмунд устроился напротив и при моем появлении немедленно выпрямился, как учил мистер Эймс.
— Миледи!
Выдержать требуемую наставником паузу ему удалось ровно до тех пор, пока я не дошла до стола.
— Пегги сказала, что вы вернулись, когда все уже спали. И что на вас было платье, в котором нельзя пройти в дверь.
Я села, принимая от миссис Грант чашку.
— Пегги преувеличивает. Пройти можно. Боком.
Эдмунд посмотрел на меня с таким недоверием, словно подозревал, что взрослые опять придумали нечто совершенно бессмысленное и теперь сообща пытаются убедить его в обратном.
— Зачем такое платье?
— Затем, сэр, — отозвался Артур из-за газеты, — что при дворе не переменяли правил со времен, когда ваш дед был мальчишкой, а мой дед считал себя молодым человеком. Придворные правила меняются медленнее всего прочего, потому и живут так долго.
— Но если в дверь неудобно...
— Не ищите разумного объяснения там, где достаточно обычая. Сбережете массу времени.
Газета тихо шелестнула. Я отпила кофе, скрывая улыбку, а Эдмунд еще некоторое время обдумывал услышанное и, судя по лицу, остался совершенно не удовлетворен.
На тем временем столе появились горячие булочки, масло и блюдо с ветчиной. Эдмунд дождался, пока миссис Грант отойдет, и немедленно вернулся к событиям вчерашнего дня. Он видел из окна точильщика с большим колесом, женщину с корзиной рыбы на голове и двух собак, которые подрались возле соседнего крыльца. Одна была черная, другая рыжая; победила рыжая, хотя черная была больше.
— Следовательно, размер не всегда решает дело, — заметил Артур.
— Черная просто испугалась.
— Тем более. Полезное наблюдение для будущего графа.
Я намазывала булочку маслом и слушала их вполуха. Ничего важного не происходило, никто не приносил писем, не требовал решений и не сообщал новостей, способных изменить наши планы. После последних недель подобные четверть часа начинали казаться почти роскошью.
Наконец Артур сложил газету, тщательно пригладил ее ладонью и положил возле тарелки.
— Сэр, у меня для вас известие. Сегодня после полудня мы едем с визитами.
Эдмунд перестал жевать.
— Все вместе?
— Все вместе. И главным лицом будете вы.
Это известие понравилось ему значительно меньше истории о собаках.
— А что я должен делать?
— Ничего такого, чего вы уже не умеете. Войти, поклониться и молчать, пока к вам не обратятся.
— Все время?
— Если вам необычайно повезет.
Я подняла глаза на Артура.
— Милорд.
— Я готовлю мальчика к действительности, Катрин. — Он снова обратился к внуку. — Отвечайте, если спросят. Коротко и правду.
— А если спросят то, чего я не знаю?
— Тогда так и скажите: не знаю. Это гораздо приличнее, чем выдумывать, и избавляет от множества неприятностей впоследствии...
Выехали в первом часу. Лондонский апрель наконец расщедрился: солнце пробивалось сквозь дым, мостовые подсохли, и город, еще три дня назад серый и мокрый, выглядел почти приветливо. В открытых дверях лавок выставляли товар, мальчишка с метлой расчищал перед экипажами грязь на перекрестке, возле Сент-Джеймс-стрит торговка первоцветами протягивала прохожим маленькие букетики.
Эдмунд сидел у окна, вцепившись пальцами в ременную петлю, и требовал объяснений почти без передышки. Почему тот человек несет доску на голове? Что написано на красной вывеске? Почему у лошади хвост завязан? Кто живет в таком большом доме?
К Ганновер-сквер Артур успел ответить на двадцать вопросов и дважды пригрозить внуку, что двадцать первый будет облагаться пошлиной.
Дом леди Хартфилд оказался первым. В ее гостиной время, казалось, остановилось лет тридцать назад. Спинки кресел были слишком прямыми, шелк на стенах выцвел там, куда много лет попадало солнце, а среди портретов в золоченых рамах я насчитала не меньше четырех военных в мундирах разных эпох. Возле камина стояла ширма с китайскими птицами, одна из которых лишилась половины хвоста, и никто, похоже, не считал это достаточной причиной заменить ее новой.
Сама хозяйка оказалась крошечной старушкой в чепце, из-под которого выбивались совершенно белые букли. Она была глуховата и потому говорила громче, чем, вероятно, полагала.
— Хавершем! До чего же вы постарели.
— Взаимно, леди Хартфилд.
— Вот и прекрасно. Терпеть не могу, когда люди притворяются, будто ничего не замечают. Садитесь.
Артур представил меня, потом Эдмунда. Мальчик поклонился очень старательно, выпрямился и замер, уставившись на старушку, впрочем как и мы все.
Леди Хартфилд молчала так долго, что я уже испугалась, не сделалось ли ей дурно. Потом подалась вперед, всматриваясь в мальчика подслеповатыми глазами, и поманила рукой.
— Ближе. Ближе, дитя, я плохо вижу.
Эдмунд сделал шаг.
— Еще.
Он подошел почти вплотную, и она тотчас положила ладонь ему на голову. Я увидела, как он напрягся. Дома Эдмунд уворачивался даже от Пегги, если та пыталась пригладить ему волосы без предупреждения, но сейчас не отступил. Только пальцы, лежавшие вдоль шва панталон, сжались в кулак.
— Чарльз, — сказала леди Хартфилд.
Артур не сразу ответил.
— Да.
— Совершенно Чарльз. Тот же лоб и здесь... — Она коснулась пальцем виска мальчика. — Он приезжал сюда с матерью, вашей второй супругой. Ему было шесть или семь лет и он опрокинул у меня вазу. Китайскую, между прочим. Я чрезвычайно рассердилась.
— Простите, — неожиданно сказал Эдмунд.
Старуха уставилась на него, потом расхохоталась.
— А вы-то тут при чем, сэр? Ваш отец разбил, ваш отец пусть и отвечает. Правда, несколько поздно предъявлять ему счет.
Дальше леди Хартфилд говорила долго и совершенно не заботилась о последовательности. Покойная сестра каким-то образом привела ее к нынешним докторам, доктора к Чарльзу, который однажды свалился с пони в ее парке и не заплакал, Чарльз к войне, а война к миру, который она, по собственным подсчетам, застала уже четвертый раз и потому не собиралась особенно ему доверять.
Эдмунду позволили сесть. Он сидел прямо, сложив руки на коленях, и слушал рассказы об отце в те годы, когда того еще никто не считал ни погибшим, ни бесчестным. Один раз повернулся к Артуру, словно хотел о чем-то спросить, но передумал.
Спустя час, выслушав по второму кругу про докторов и вредную сестру, леди Хартфилд, прощаясь, задержала мою руку.
— Берегите его.
Я проследила за ее взглядом и обнаружила, что речь идет вовсе не об Эдмунде.
— Он выглядит бодрее, чем в прошлый раз, а это в наши годы означает, что кто-то за ним ходит.
— Леди Хартфилд, — возмутился Артур, — я стою в двух шагах и...
— Вот и стойте. Вам полезно, — прервала его старушка, шепнув мне пару наставлений, от которых особо чувствительные дамы непременно рухнули бы в обморок...
К сэру Уильяму Ноллису мы попали к трем часам, и это был единственный дом, где я действительно отдохнула. Он встретил нас в холле, не дожидаясь, пока лакей успеет доложить, и обрадовался Артуру так шумно, что Эдмунд от неожиданности попятился.
— Хавершем! И графиня! Превосходно, превосходно. Я как раз третий день собираюсь вам писать и все откладываю... Так вот, он какой.
Последнее относилось к Эдмунду. Сэр Уильям оглядел его и вдруг присел перед мальчиком на корточки, чего, подозреваю, в этом доме не проделывали по меньшей мере лет двадцать.
— Сэр. Как вас зовут?
— Эдмунд Хавершем.
— Отменное имя. Скажите, сэр, вы когда-нибудь видели барометр?
Эдмунд посмотрел на деда. Артур едва заметно кивнул.
— Нет, сэр.
— Тогда идемте. Без этого дальнейшее образование совершенно невозможно.
Следующие полчаса они провели возле высокого шкафа красного дерева в углу гостиной. Сэр Уильям стучал ногтем по стеклу, показывал медную шкалу и объяснял, куда движется стрелка и почему сегодня утром она поползла вниз. К вечеру по его уверениям, непременно должен был пойти дождь, и он готов был держать пари с кем угодно, включая самого Господа, если тот предложит достаточно хорошие условия.
Эдмунд слушал, приоткрыв рот, а потом получил разрешение постучать по стеклу сам.
Мы с Артуром сидели у камина. Мне принесли чай, Артуру мадеру, но сэр Уильям, продолжая образование наследника Хавершемов, умудрялся одновременно вести разговор с нами.
— Известь? Прямо на месте жжете?
— Прямо на месте. Мел свой, две ямы. Печь поставили в марте.
— И держит?
— Первую пробу сделали. Держит.
— Ага!
Он резко обернулся к нам и совершенно забыл про ученика.
— Вот вам, Хавершем, и весь секрет. Ваша супруга не покупает то, что можно выкопать. Я толковал это Мортону два года кряду, а он выписывал камень из Йоркшира и разорился на одной перевозке...
За его спиной раздалось настойчивое постукивание, сэр Уильям вздрогнул.
— Сэр! Не так сильно. Он у меня один.
Эдмунд поспешно отнял палец.
— Простите, сэр.
— Ничего, ничего. Стучите, только слабее. Прибор должен предсказывать дождь, а не переживать землетрясение.
К концу визита Эдмунд уже знал каждую надпись на шкале, сэр Уильям успел расспросить меня о канале, кирпиче, меловых ямах и почему-то о цене овса в Хавершеме.
И только в карете я сообразила, что и здесь говорили о чем угодно, но никто не спросил, каким образом сын Чарльза Хавершема оказался в Филадельфии.
А вот у Кавендишей все было иначе. Дом на Пикадилли встретил нас безупречной прохладой. Нас провели через две гостиные, доложили, приняли и усадили с точностью, с какой хорошо заведенные часы отбивают четверти. Чай подали в фарфоре такой тонкости, что сквозь стенки чашки просвечивал огонь камина; рядом стояли тарелки с маленькими пирожными и сандвичами, но поднос почему-то обошел Эдмунда.
— Графиня. Мы с мужем чрезвычайно рады. Милорд, вы прекрасно выглядите. Как находите нынешнюю весну?
— Мокрой, — сказал Артур.
— Совершенно мокрой. У нас в Дербишире, говорят, до сих пор не просохли дороги.
Разговор перешел к дорогам, от них к миру, затем к французским модисткам, которые, по мнению леди Кавендиш, за девять лет войны так и не придумали ничего, ради чего стоило бы пересекать Ла-Манш.
Эдмунда представили в самом начале, ему кивнули, и после этого он перестал существовать. Он сидел на краешке слишком высокого для него стула, не доставая ногами до пола, и молчал. Сначала смотрел на взрослых, потом на часы, потом на серебряную корзинку с печеньем, стоявшую в двух шагах. Я выдержала еще минуту, протянула руку, взяла печенье и положила на маленькую тарелку.
— Сэр.
Эдмунд посмотрел сначала на меня, потом на хозяйку и, осторожно взяв печенье, проговорил:
— Благодарю вас, миледи.
Леди Кавендиш улыбнулась так, словно ничего не заметила, я ответила ей тем же; и еще несколько секунд мы обе делали вид, что единственным предметом нашего внимания остается разговор о Париже.
