Мы с Артуром сидели у камина. Мне принесли чай, Артуру мадеру, но сэр Уильям, продолжая образование наследника Хавершемов, умудрялся одновременно вести разговор с нами.
— Известь? Прямо на месте жжете?
— Прямо на месте. Мел свой, две ямы. Печь поставили в марте.
— И держит?
— Первую пробу сделали. Держит.
— Ага!
Он резко обернулся к нам и совершенно забыл про ученика.
— Вот вам, Хавершем, и весь секрет. Ваша супруга не покупает то, что можно выкопать. Я толковал это Мортону два года кряду, а он выписывал камень из Йоркшира и разорился на одной перевозке...
За его спиной раздалось настойчивое постукивание, сэр Уильям вздрогнул.
— Сэр! Не так сильно. Он у меня один.
Эдмунд поспешно отнял палец.
— Простите, сэр.
— Ничего, ничего. Стучите, только слабее. Прибор должен предсказывать дождь, а не переживать землетрясение.
К концу визита Эдмунд уже знал каждую надпись на шкале, сэр Уильям успел расспросить меня о канале, кирпиче, меловых ямах и почему-то о цене овса в Хавершеме.
И только в карете я сообразила, что и здесь говорили о чем угодно, но никто не спросил, каким образом сын Чарльза Хавершема оказался в Филадельфии.
А вот у Кавендишей все было иначе. Дом на Пикадилли встретил нас безупречной прохладой. Нас провели через две гостиные, доложили, приняли и усадили с точностью, с какой хорошо заведенные часы отбивают четверти. Чай подали в фарфоре такой тонкости, что сквозь стенки чашки просвечивал огонь камина; рядом стояли тарелки с маленькими пирожными и сандвичами, но поднос почему-то обошел Эдмунда.
— Графиня. Мы с мужем чрезвычайно рады. Милорд, вы прекрасно выглядите. Как находите нынешнюю весну?
— Мокрой, — сказал Артур.
— Совершенно мокрой. У нас в Дербишире, говорят, до сих пор не просохли дороги.
Разговор перешел к дорогам, от них к миру, затем к французским модисткам, которые, по мнению леди Кавендиш, за девять лет войны так и не придумали ничего, ради чего стоило бы пересекать Ла-Манш.
Эдмунда представили в самом начале, ему кивнули, и после этого он перестал существовать. Он сидел на краешке слишком высокого для него стула, не доставая ногами до пола, и молчал. Сначала смотрел на взрослых, потом на часы, потом на серебряную корзинку с печеньем, стоявшую в двух шагах. Я выдержала еще минуту, протянула руку, взяла печенье и положила на маленькую тарелку.
— Сэр.
Эдмунд посмотрел сначала на меня, потом на хозяйку и, осторожно взяв печенье, проговорил:
— Благодарю вас, миледи.
Леди Кавендиш улыбнулась так, словно ничего не заметила, я ответила ей тем же; и еще несколько секунд мы обе делали вид, что единственным предметом нашего внимания остается разговор о Париже.
Однако она продолжала разглядывать мальчика, делая это с безупречной осторожностью: поверх чашки, в короткие паузы между фразами, пока ее супруг рассуждал о цене лошадей. Лицо у нее при этом было такое, с каким рассматривают вещь сомнительного происхождения в лавке древностей: не то подлинник, не то искусная подделка; спрашивать неловко, а поверить еще труднее.
— Сколько же ему лет? — спросила она наконец.
— Пятый год, — ответил Артур.
— Как удачно. В этом возрасте дети еще не помнят ничего дурного. — Сказано это было с самой мягкой улыбкой.
— Напротив, леди Кавендиш. В этом возрасте они помнят решительно все, и притом гораздо точнее нас с вами. Просто пока не умеют этим воспользоваться.
Эдмунд перестал жевать печенье, и на несколько мгновений стало слышно, как в камине осыпается уголь.
— Какая любопытная мысль, — наконец произнесла хозяйка и до окончания нашего визита не проронила больше ни слова.
Уходили мы четвертью часа позже, чем полагалось бы для холодного визита и минут на десять раньше, чем для теплого. У дверей леди Кавендиш сказала, что непременно ждет нас снова, и я поверила ей ровно настолько, насколько она того желала.
Лакей еще не успел закрыть дверцу кареты, когда Эдмунд сообщил:
— Мне там не понравилось.
— Мне тоже, — отозвался Артур.
Мальчик удивленно посмотрел на него.
— А зачем мы тогда сидели?
— Потому что, сэр, однажды вам придется сидеть в подобных гостиных без меня. Полезно заранее знать, какие из них вам не нравятся.
— Я могу туда не ездить.
— Когда станете графом, иногда сможете.
Эдмунд немного подумал.
— А сейчас?
— Сейчас вы всего лишь наследник. У наследников значительно меньше свободы. — Ответил граф, Эдмунд с шумом выдохнул, видимо, осознавая всю несправедливость этого мира, я же отвернулась к окну, чтобы он не увидел моей улыбки.
Лорд Дакрс жил на Гросвенор-стрит и принял нас в кабинете, а не в гостиной, что само по себе обещало разговор без лишних кружев.
Он был ровесником Артура, может быть, годом или двумя старше: грузный, красный, с распухшей подагрической рукой, лежавшей на подлокотнике как отдельный предмет. Возле его кресла стояла низкая скамеечка для больной ноги, на столике громоздились письма, газеты, два пузырька с лекарством и тарелка с печеньем, к которому хозяин явно не притрагивался.
При нашем появлении он даже не попытался встать.
— Хавершем. Простите, не поднимаюсь. Нога.
— Не трудитесь, Дакрс. Я и сам поднимаюсь через раз.
— Врете. Вы бодры, как жеребец, и это меня раздражает.
Он оглядел меня, затем Эдмунда.
— Стало быть, вот он.
— Эдмунд Хавершем, сын покойного Чарльза.
Мальчик поклонился. Дакрс смотрел на него долго, не пытаясь скрыть интереса, и я почувствовала, как Эдмунд рядом со мной весь подобрался. За один день он уже научился отличать людей, которые смотрели на него потому, что видели Чарльза, от тех, кто пытался решить, действительно ли он его сын.
— Ступайте-ка, сэр, поглядите в окно, — наконец сказал Дакрс. — Там внизу лошадей проводят. Гнедая — моя, и лучшей вы в Лондоне сегодня не увидите.
— Сегодня? — переспросил Артур.
— Молчите, Хавершем.
Эдмунд посмотрел на деда, получил разрешение и отправился к окну.
— Хавершем, мы знакомы сорок лет, поэтому я скажу без обиняков. Женщина является из-за океана с ребенком и бумагами, а вы объявляете мальчика наследником. Не слишком ли скоро?
— Не слишком, — спокойно ответил Артур. — Я отправил в Филадельфию человека. Он проверил записи на месте и привез заверенные выписки.
— Бумаги подделывают.
— Именно поэтому я и послал человека их проверять.
— И все же...
— И все же, Дакрс, сомневаетесь вы не в бумагах. Вы сомневаетесь в моем рассудке. Полагаете, что старик остался без наследника, обрадовался и поверил в первого подходящего. — Артур говорил, не повышая голоса. — Позвольте вас успокоить: рассудок мой при мне, и распоряжаться им я намерен самостоятельно, пока жив. Как и всем прочим, что мне принадлежит.
— Полно. Я спросил, вы ответили. И спросил я потому, что вы мне не безразличны. Прочие промолчат, а думать будут то же самое.
— Знаю.
— Вот и славно.
Он повернулся ко мне.
— А вы что скажете, графиня?
— Только то, милорд, что мальчик четвертый месяц живет в доме своего деда и за это время я не обнаружила в нем ни единой черты, которой прежде не замечала у его сиятельства, включая скверные.
Дакрс несколько мгновений смотрел на меня, словно решая, следует ли оскорбиться, затем расхохотался так громко, что Эдмунд у окна обернулся. Смех почти сразу перешел в кашель; мужчина сердито отмахнулся от Артура, потянувшегося было к графину, сам налил себе воды и только после нескольких глотков снова обрел способность говорить.
— Хавершем, где вы ее взяли?
Артур на пару секунд задумался, будто вопрос требовал обстоятельного ответа и бросив на меня быстрый взгляд, ответил:
— В Норфолке. Совершенно случайно.
— И вам позволили оставить?
— Как видите.
Я уже собиралась заметить, что присутствую при этом разговоре, когда от окна донесся голос Эдмунда:
— Сэр, ваша гнедая хромает.
Дакрс еще улыбался.
— Что?
— Гнедая, сэр. Та, которую вы показывали. Она хромает на левую переднюю.
Старик повернул голову к окну.
— С чего вы взяли?
— Она ее бережет. Наша Бесси так же ставила ногу, когда наколола копыто.
Дакрс нахмурился, несколько секунд всматривался в мальчика, затем уперся ладонями в подлокотники и начал подниматься. Получилось не сразу, однако от помощи Артура он отказался одним взглядом и все-таки добрался до окна.
— Проклятье.
— Я предупреждал вас насчет рассудка, — насмешливо заметил Артур.
— Молчите, Хавершем, — буркнул Дакрс и когда мы уходили, я услышала, как старик требовал послать в конюшню и немедленно выяснить, что с гнедой.
Домой мы возвращались в шестом часу вечера. Эдмунд продержался до первого поворота, потом сполз по сиденью, привалился к моему боку и я поняла, что на этом его запас мужества окончательно иссяк.
— Устали, сэр? — спросил Артур.
— Нет.
— Врете.
— Немножко.
— Я тоже.
Артур переложил трость на другую сторону, освобождая мальчику место для ног.
— Быть наследником, сэр, утомительное занятие. Вас будут разглядывать, о вас будут спрашивать, а некоторые станут искать в вас изъян просто потому, что им будет приятно его найти. Быть хозяином еще труднее: тогда придется отвечать не только за себя одного.
Эдмунд смотрел на него снизу вверх.
— Я не хочу.
— И правильно. Кто хочет, тот обыкновенно плохой хозяин. — Артур помолчал. — Но пока вам нечего опасаться, потому что вы не один. Я рядом и миледи, а миледи, доложу вам, страшнее меня.
Эдмунд слабо улыбнулся, повозился, устраиваясь удобнее, и через несколько минут заснул, прижавшись щекой к моему рукаву.
