Лилия Орланд "Две усадьбы и одна попаданка"

Михайло Кузьмич не договорил. Могло показаться, что он сделал паузу из чувства такта. Однако я уже знала, что с этим чувством наш лекарь незнаком. Может, в силу профессии, а может, по натуре.

Доктор откусил большой кусок хлеба, прожевал, заел ложкой щей и после этого продолжил рассуждения.

– …сверзилась. Головкой-то наверняка ударилась, раз полгода недвижимая лежала. Тело забыло, как ровно стоять, а разум – как помнить былое.

– Вы мне, Михайло Кузьмич, прямо скажите: станет моя Софья прежней али нет? – потребовал у него папенька и тоже проглотил ложку щей. – Без этих ваших витиеватостей.

Я к разговору почти не прислушивалась. Незачем. Мне мой организм говорил, что я практически здорова и нахожусь в своём уме. А с памятью очень удачно вышло: можно будет списывать на это свои ошибки. Теперь и доктор подтвердит, что у меня после падения появились провалы.

После обеда мы с папенькой отправились на прогулку. Михайло Кузьмич отказался, сославшись на усталость и необходимость вздремнуть перед дорогой домой.

Я впервые вышла дальше террасы и с интересом оглядывалась по сторонам.

Усадьба мне сразу понравилась. Трёхэтажный дом окружали такие же белые флигели. Широкое парадное крыльцо украшали колонны. Перед ним был разбит большой цветник, где уже распустились жёлтые нарциссы, белые и розовые тюльпаны, маленькие синие гиацинты, радуя взгляд своим разноцветьем.

По периметру росли кусты роз. Цветов на них ещё не было, только небольшие светлые листочки.

Осип Януарьевич покосился на меня, расстроено вздохнул и пояснил:

– Значит, розы свои тоже не помнишь?

Я покачала головой. Из цветов мне нравились ромашки, и лучше – полевые. Розы казались вычурными, никогда их особо не любила.

Но папеньке говорить не стала. С него и так достаточно испытаний.

Мы неспешно прогуливались по дорожкам, посыпанным мелким речным песком. Я наслаждалась движением после долгой неподвижности, ароматом цветов и свежим воздухом, какой бывает в мае в деревне.

Осип Януариевич рассказывал об усадьбе. Белявское основал его прадед, назвав по своей фамилии. Сначала и дом, и флигели были деревянными, но после большого пожара дед всё здесь перестроил, решив, что белёный кирпич надёжнее.

Дед же разбил парк, который шёл от другой стороны дома к озеру.

– Получается, Белявское построили между рекой и озером? – спросила я, помня, как любовалась изогнутой лентой и деревушкой на другом берегу с террасы бокового выхода. – Очень удачный выбор, здесь так красиво.

– Уверен, ты вспомнишь, когда увидишь своё любимое место, – папенька сжал мою руку.

Взгляд его загорелся предвкушением. Он двинулся быстрее, увлекая меня за собой. Мы обошли дом и оказались в тенистом парке.

Широкая липовая аллея брала своё начало от открытой террасы, на которую вели стеклянные двери столовой.

– Я люблю здесь обедать летом? – мне и самой стало любопытно. К тому же место красивое. Думаю, я смогла бы его полюбить.

– И обедать, и ужинать, – папенька хитро улыбнулся, – но это ещё не оно.

И мы пошли дальше.

Центральную аллею пересекали поочерёдно – дубовая, каштановая и кленовая. Вдоль них росли кустарники, из которых я узнала только акацию и чубушник.

Парк тоже был удивительно красив, но Осип Януарьевич не останавливался, и я поняла, что и это не самое любимое место его дочери.

Зато в конце аллеи увидела изящную двухэтажную беседку. Первый этаж построен из белёного камня, второй – из дерева, а крыша покрыта камышовой соломой.

У папеньки сделалось хитрющее выражение, когда мы подошли ближе.

– Ещё немного, душа моя, – улыбнулся он, делая приглашающий жест. – Поднимайся осторожнее, тут крутые ступеньки.

Я уже заметила водную гладь за беседкой и поняла, что она стоит на берегу того самого озера. Однако стоило забраться на второй этаж, как у меня перехватило дух.

Озеро стелилось ровной зеркальной поверхностью, в которой отражались облака и макушки деревьев, растущих у воды. Оно было широким и наверняка глубоким в центре. Но у подножия беседки проглядывалось мелководье, усеянное мелким песком с вкраплениями ракушек. Здесь резвились рыбёшки, лягушки возмущались суете. А шагах в пятидесяти от нас стояла одноногая цапля, ожидая свой завтрак.

– Какая красота! – воскликнула я, даже не пытаясь сдержать восхищение в голосе. – Это оно! Это моё любимое место.

– Я знал, что ты вспомнишь, – папенька выглядел донельзя довольным.

Однако я уже всматривалась в противоположный берег. Он был выше, и там, на холме, стоял белый двухэтажный дом, окружённый кронами деревьев.

– А там что? – спросила я, чувствуя необъяснимую потребность прогуляться к этому дому.

– Это Высоты, – Осип Януарьевич вздохнул и с неодобрением добавил: – Усадьба нашего соседа. Но тебе, Софьюшка, лучше о нём даже не слышать.

Разумеется, мне сразу же стало интересно, что за сосед? И почему для меня такое строгое ограничение?

– Ох, душенька, ты и прежде была любопытной, – пожаловался папенька.

– Но ведь это хорошо, что я не сильно изменилась, – подластилась к нему.

– И впрямь, хитрая моя лисичка, – он коснулся пальцем моего носа. И начал рассказывать.

Когда-то два брата Белявских, Илларион и Вениамин, так дружили, что решили жить поблизости, чтоб видеть друг друга каждый день. И основали свои усадьбы по разным берегам одного озера. В хорошую погоду они махали друг другу ручками, в плохую – смотрели в подзорную трубу и тоже махали.

Идиллия продолжалась долгое время, но затем братья поругались. Причину размолвки за давностью лет никто не помнил, но ссора вышла знатной. О ней гудела вся округа.

Ведь на смену дружбе пришли непримиримая вражда и соперничество. Лично они больше не встречались. И даже соседи в гости приглашали лишь одного из Белявских, чтоб не вышло скандала.

Однако за жизнью друг друга продолжали наблюдать. Только теперь подзорную трубу использовали тайком, из засады. А ещё каждый, понимая, что соперник за ним следит, стремился показать, насколько лучше ему живётся.

– Доходило до смешного, – делился Осип Януариевич. – Моему прадедушке с востока привезли чайный сервиз. Так он каждый день велел накрывать стол в беседке и пил чай даже зимой, в непогоду, чтобы брат это видел и завидовал.

Папенька покачал головой.

– А второй? Что он придумал в ответ? – история оказалась прелюбопытной.

– Он обедал на заднем крыльце своего дома, там довольно широкая терраса. И тоже выставлял какой-то уникальный сервиз. Я уж сейчас не помню. Мне эту историю рассказывала бабушка, когда я был маленьким. У нас в семье она считалась поучительной.

– Чем у них всё закончилось?

– Илларион Николаевич из Высот умер. Его вдова продала поместье и уехала подальше. Она была сыта по горло этой враждой. А Вениамин Николаевич очень сокрушался, что ему не предложила.

Папенька задумался, глядя на холм.

– А потом? – не отставала я.

– Потом Высоты несколько раз меняли владельцев. Надолго там никто не задерживался, уж не знаю почему. Где-то с год назад у имения появился новый хозяин. О нём говорят разное, но общее мнение весьма неблагоприятно. Он игрок или бретёр, не помню точно. Был вынужден покинуть столицу из-за страшного скандала.

– Что за скандал? – становилось всё интереснее и интереснее.

– Точно не знаю, – зато у папеньки новый сосед не вызывал ни одобрения, ни любопытства. – Но что-то жутко неприятное. Вроде бы он опорочил юную барышню, просватанную другому, а потом застрелил её жениха.

– Какой страшный человек, – ужаснулась я.

– Вот именно! – подтвердил Осип Януарьевич. – Поэтому держись от Высот подальше. Хотя, говорят, хозяин давно отсутствует. Может быть, даже собирается выставить усадьбу на продажу. Сейчас Высоты пустуют. Сергей Пафнутьевич, когда охотился, случайно забрёл на территорию соседа. Говорит, там была лишь пара стариков из прислуги и всё.

– А почему Сергей Пафнутьевич охотился на чужой территории?

– Софья, ты как и прежде несправедлива к Сергею Пафнутьевичу! – возмутился папенька. – Он честнейший человек. И если зашёл на земли соседа, то исключительно по ошибке.

Я промолчала, до неведомого Сергея Пафнутьевича мне не было никакого дела. Зато у папеньки он вызывал, похоже, тёплые чувства.

– Погоди-ка, кажется, я напутал. Этот наш сосед не застрелил жениха, а изуродовал. Вроде намеренно в лицо ему стрелял. А тот, между прочим, герой войны с Наполеоном.

– А невеста?

– Что невеста? – не понял Осип Януариевич.

– Вышла замуж за своего жениха, раз он остался жив?

– С развороченным-то лицом? – засомневался папенька, но честно признался: – Чего не знаю, того не знаю.

Брр, какая леденящая душу история. Даже хорошо, что наш жуткий сосед здесь больше не живёт. Выстрелить человеку в лицо – это кем надо быть?

Я знала, что в начале девятнадцатого века дуэли между мужчинами служили методом разрешения споров. Нанесли тебе оскорбление, вызови на дуэль и застрели. Нет человека – нет проблемы.

Но даже для своего времени этот случай чересчур жесток.

– Хорошо, что ты впечатлилась, – папенька наблюдал за выражением моего лица, его явно порадовало увиденное. – Значит, не станешь делать мне наперекор и не пойдёшь туда.

– Не пойду, – согласилась я.

Очарование дома на холме не угасло, но его хозяин вызывал отторжение. Не люблю жестокость, тем более нарочитую.

Мы двинулись домой, но я всё не переставала думать об этом.

А вечером папенька предложил:

– Душа моя, не позвать ли нам гостей?

– Гостей? – я напряглась.

– Сергея Пафнутьевича, Пульхерию Андревну с дочками, Михайло Кузьмича.

– Лекаря я знаю, но остальные… – не нравилась мне эта идея.

Приедет куча незнакомых людей, будут меня рассматривать, расспрашивать, а я без понятия, как себя вести.

– Остальным мы скажем, как есть, что ты пока их не вспомнила, но вспомнишь обязательно. Позже. Софьюшка, – он взял меня за руку, – нельзя всю жизнь прятаться. Пора выходить в люди.

Я задумалась. Осип Януарьевич прав, если мне придётся здесь жить, нужно познакомиться с окружением. Может, мне даже понравится.

– Хорошо, – согласилась я, мысленно убеждая себя, что не зря.

Глава 4

На воскресенье назначили пикник. Я настаивала именно на этой форме. Так хотя бы останется пространство для манёвра, и в случае чего можно будет сбежать в дом.

За эти дни я привыкла к своей новой комнате на втором этаже. Теперь она казалась уютной. А если забраться на подоконник вечером, сквозь кроны деревьев видны звёзды. Такие яркие из-за оглушающей темени парка.

Казалось, до воскресенья ещё масса времени, но дни таяли с ужасающей скоростью. В субботу я никак не могла уснуть. Всё ворочалась с боку на бок. Потом не выдержала, встала, распахнула створки и почти привычным движением забралась на подоконник, поджав под себя ноги.

Ночная рубашка до пят защищала меня от лёгкого, уже почти летнего ветерка. Звёзды сверкали и подмигивали, настраивая на мирный лад.

Может, я зря так волнуюсь? Ничего страшного не произойдёт. Папенька будет рядом, он не позволит меня обидеть. В этом я не сомневалась.

Посидев ещё с полчаса, я немного успокоилась и пошла в постель. Но утром меня начало трясти с ещё большей силой.

За завтраком я не могла проглотить и кусочка. Чудесная сахарная сдоба с хрустящей корочкой бессмысленно остывала на тарелке.

– Софьюшка, – Осип Януарьевич глядел расстроено. – Наверное, я зря давил на тебя. Только скажи, я напишу гостям, что ты сегодня не можешь никого принять. Перенесём на другой день.

Предложение было заманчивым. Однако я собрала силу воли и отринула его.

– Спасибо, папенька, но я не боюсь, просто немного нервничаю, как всё пройдёт.

Что толку спрятаться сегодня? Рано или поздно всё равно придётся знакомиться. Пластырь лучше срывать резко, тогда не успеешь сильно испугаться.

– Я рад, душа моя, – папенька первым поднялся из-за стола и, проходя мимо меня, поцеловал в лоб. – Я почитаю отчёты управляющего, а ты распоряжайся. К полудню выйду встречать гостей.

Я была благодарна Осипу Януарьевичу за доверие. Да, организовать приём шестерых соседей совсем не просто. Но это, если у тебя нет кухарки и слуг, готовых выполнить любой каприз. От меня требовалось лишь сказать, чего хочу и куда это поставить.

Я решила отказаться от стола и кресел. Чем меньше условностей, тем проще атмосфера. Тем легче будет мне.

В общем, хотела упростить себе жизнь, подстраховаться и постелить соломки. Точнее одеяла.

После завтрака я отправилась в парк. Проверила сухость дорожек и газонов. Дождей всю неделю не было, поэтому мой замысел представлялся легко осуществимым.