Lanpirot "Кремлёвский кудесник#2"

- Здравия желаю, товарищ генерал-майор! – произнёс я. – Извините, что сидя…

- Ну, это ты брось, Родион! - Он подошёл ближе, пожав мне руку и попутно кивнув парням и профессору. - Не рано ли ты выписался? Врачи сильно ругались, говорят, я тебя насильно забираю.

- Мне здесь лучше, Эдуард Николаевич. А там я от скуки сдохну!

- Я так и думал, - Яковлев кивнул и пододвинул к инвалидному креслу свободный стул. - Как коляска, удобная? Специально для тебя заказывал.

- Спасибо, Эдуард Николаевич! – с чувством поблагодарил я генерала.

Действительно, не каждый начальник способен на подобный шаг для своего подчинённого. Не даром же в «Ветви Бета» Союз так расцвёл именно под его руководством. В общем, нужно было очень и очень постараться, чтобы и новая, формирующаяся именно сейчас «ветвь реальности», была не хуже предыдущей.

- Ты во что, - он хлопнул меня по колену, - если что не так – мигом в больницу! Ты мне нужен здесь абсолютно здоровым и дееспособным!

- Товарищ генерал-майор… - протянул я обвиняющим тоном. – Ну, какая больница может сравнится с нашим отделом экспериментальной физиологии? Только у нас все передовые исследования, касающиеся функционирования человеческого организма! Да мы любой больнице запросто сто очков форы дадим!

- Ну-да, ну-да… - Яковлев тепло улыбнулся. – У вас даже отрезанные мёртвые головы преступников говорят… Чего уж о живых.

- У нас в лаборатории я себя в разы быстрее на ноги поставлю, Эдуард Николаевич. Не беспокойтесь, всё будет «ок», как говорят наши идеологические противники.

- Кстати о противниках… - Яковлев посмурнел, и его пальцы забарабанили по колену. – Копию протокола с твоего ДТП видел?

- Посмотрел с утра… - сказал я. - Магнитной ленты нет в списке вещдоков.

Генерал вздохнул и потер переносицу

- Если ты уверен, что она была у тебя… значит, кто-то её забрал до приезда милиции и наших оперативников. Свидетелей опрашивают. Выясняют так же, кто был рядом на улице в то утро. Но пока… тишина.

Во время разговора Лана просканировала физиологические показатели Яковлева:

«Пульс не учащённый. Микромимика выдаёт искреннее беспокойство. Учитывая еще ряд моментов, делаю вывод - он не лжёт».

«Значит, плёнки у него действительно нет. У кого же она тогда?»

На мой последний вопрос, чисто риторического плана, Лана отвечать не стала.

- А теперь давай, колись, товарищ майор, что на той плёнке такого?

- Там, в общем-то ничего особенного… и ничего секретного, товарищ генерал майор…

- Ты мне, Родион, очки-то не втирай! – неожиданно прикрикнул на меня Яковлев. – Не было бы там ничего особенного, ты бы так этой плёнкой не озадачивался! Что там?

- Там я… раздумывал над одним… будущим проектом…

- И говоришь нечего особенного? – попенял мне Эдуард Николаевич.

- Понимаете, для нашего времени он слишком фантастичен, нереален и вообще невозможен… - Ну, надо же мне было что-то сказать, чтобы совсем ничего не сказать.

- А вот я бы посомневался насчёт его нереальности, товарищ майор! – осадил меня генерал. – После того, как вы отрезанную мёртвую башку заставили говорить, у меня сложилось впечатление, что для тебя и твоей команды невозможного не существует. Так что там? – жестко произнёс он.

- Там я размышлял над теорией морфических полей и морфического резонанса6[6 - Теория морфических полей (и морфического резонанса), разработанная британским биологом Рупертом Шелдрейком, начала формироваться и была впервые опубликована в начале 1980-х годов. Научное сообщество в большинстве своем считает эту теорию псевдонаучной, так как она не имеет эмпирических доказательств.], - брякнул я заготовленную заранее версию.

- Это еще что за теория? – Наморщил лоб генерал. – Не слышал ничего подобного.

- Так её и не существует. - Пожал я плечами.

- В чём смысл, можешь поведать. Буквально в двух словах, - попросил Яковлев. – Чтобы хоть какое-то представление было.

- У меня возникло предположение, что любые системы от кристаллов до организмов и социальных групп организуются и наследуют коллективную память через морфические поля, действующие даже через пространство и время.

- Это как?

- Эти морфические поля, их можно еще назвать морфогенетическими, не просто регулируют рост системы, но и хранят «память» о прошлых формах и поведении, которая влияет на новые структуры. Концепцию морфогенетических полей разрабатывал профессор Александр Гурвич7[7 - Алекса?ндр Гаври?лович Гу?рвич (1874- 1954) - русский и советский биолог, эмбриолог, открывший сверхслабые излучения живых систем (митогенетическое излучение) и создавший концепцию морфогенетического поля (morphogenetic field). Лауреат Сталинской премии второй степени в области медицинских наук (1941), награждён орденом Трудового Красного Знамени. Доктор наук, профессор.]еще в двадцатые годы. Я решил развить эту теорию в отношении социальных групп.

- И какая конечная цель этого исследования? – спросил Яковлев.

- Точное прогнозирование развития различных социальных групп в тех или иных условиях, - произнёс я. – А если по-простому – хотел попытаться поставить так называемые «предсказания будущего» на научные рельсы. Так сказать, попробовать объяснить «эффект Нострадамуса» и прочих «ясновидящих». Теперь понимаете, на что всё это похоже?

А что я еще должен был ему сказать? Если вдруг эта плёнка попадет к нему в руки, должен же я буду как-то объяснить информацию, содержащуюся в ней.

- М-да… - протянул Яковлев, почесав гладковыбритый подбородок. – На первый взгляд, весьма сомнительное исследование.

- А я о чём говорил?

- Но я уже успел убедиться, что все эти ваши «сомнительные изобретения» частенько работают против всякого здравого смыла. В общем так, Родион, — сказал Яковлев твёрдо, - плёнку будем искать. Не знаю, чего ты там напридумывал, но попасть в чужие руки она не должна. А сегодня отдыхай. Никаких докладов, никаких напрягов. Восстанавливайся!

- А как же доклад для Леонида Ильича?

- Успеешь – время еще есть. А обо всём остальном поговорим завтра. Когда отдохнёшь. Это не просьба.

Он встал и легонько хлопнул меня по плечу. Я невольно поморщился – ребра еще побаливали, хоть лана и заглушила основную боль.

- Ох, извини! – Яковлев заметил мою реакцию. - Забыл, что ты еще не в форме. Выздоравливай, Родион.

- Так точно, товарищ генерал-майор!

Яковлев попрощался со всеми и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком замка. Ну, что ж, пока мои объяснения прокатили. Вот, что значит репутация. Но расслабляться не стоит – дальше тоже просто не будет. Но перед моим внутренним взором стоял результат моего вмешательства в историю. И мне нужно было его повторить кровь из носу!

Глава 5

Вечер я тоже провёл в лаборатории, да и на ночь решил остаться. Серьёзно, ну зачем мне ехать в общагу в таком состоянии? Мне подготовили место для сна рядом с раскладушкой Эраста Ипполитовича на старом продавленном диване. Надо будет озаботиться покупкой нового, ведь, как я понимаю, не впервые Гордеев оставался на ночлег в лаборатории.

Да и парни, нет-нет, да задерживались. А Эраст Ипполитович и вовсе пока здесь «постоянным пассажиром» прописался. И вообще, подвал в НИИ огромный, и мы своей лабораторией едва освоили его половину. А на остальной площади надо будет устроить что-то подобное комнатам отдыха из будущего.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыла картинка лаборатории Гордеева из будущего. Там всё было иначе: несколько индивидуальных комнат, и это, не считая оборудованных по последнему слову техники палат медблока, мягкие диваны, кухня-ниша с кофемашиной, санузел… Там не приходилось спать на пружинах, впивающихся в спину. Конечно, повторить уровень комфорта двадцать первого века в конце семидесятых не получится, но ведь можно же сделать намного лучше, чем есть сейчас.

Перегородки из оргстекла, чтобы разделить зоны. Хорошее освещение, без мерцания ламп дневного света, от которого к вечеру начинают болеть глаза. Душ, ванная – это банально, но после иных лабораторных опытов это крайняя необходимость. Вентиляция… Обязательно нужно улучшить вентиляцию. Запах канифоли, сырого подвала и старой проводки уже в печёнках сидит!

«Завтра начну с Яковлева, — решил я, устраиваясь поудобнее и стараясь не задеть рёбра. — Объясню, что комфорт сотрудников — это залог эффективности научных проектов такого уровня. Уставший учёный допускает ошибки. А в нашем деле ошибка стоит слишком дорого». Он поймёт. Он всё понимает.

Миша и Лёва ушли по домам. Эраст Ипполитович уже тихо посапывал на своей раскладушке, после моего возвращения наконец-то почувствовав себя в безопасности. Я принял немецкие витамины, запил отваром шиповника, который Миша оставил в термосе.

«Запускаю ночную фазу ускоренной регенерации,— предупредила меня Лана. — Введу повышенное содержание стимуляторов роста. Будет немного неприятно».

«Хорошо,— согласился я, осторожно поворачиваясь на бок в попытке уснуть. — Не терпится побыстрее встать на ноги».

Но уснуть я не успел - через полчаса началось. Жар под гипсом стал нестерпимым. Казалось, кость шлифуют турбинкой без анестезии. Поломанные и треснувшие рёбра тоже давали «прикурить». Находясь в таком состоянии уснуть совсем не вариант.

«Лана,— прохрипел я, — это, по-твоему, немного неприятно?

«Блокировка боли 40%. Полная блокировка помешает заживлению. Терпите, Владимир. Это жизнь. Ваши остеобласты работают «в поте лица».

Я стиснул челюсти, скрипнув зубами.

«Лана, усыпи меня,— попросил я, чувствуя, как капли пота стекают по вискам. — Если это возможно. Я всё равно не усну от боли, а мне надо отдохнуть».

«Анализ состояния… Допустимо,— ответила она через пару секунд. — Я могу искусственно стимулировать выработку мелатонина и замедлить активность ретикулярной формации ствола мозга. Это вызовет состояние, близкое к естественному сну».

«Делай!»

«Внимание. Начинаю процедуру принудительной седации…»

«Как именно ты собираешься это сделать?— успел спросить я, прежде чем веки стали тяжелеть.

«Я синтезирую нейромедиаторы торможения в гипоталамусе,— объяснила она спокойно, словно читала лекцию. — Синхронизирую электрические ритмы коры головного мозга с дельта-волнами. По сути, я просто закрою ваши сенсорные входы и отключу сознание. Это безопасно. Я буду мониторить жизненные показатели всю ночь».

Внутри черепа будто щёлкнул невидимый переключатель. Жар отступил, сменившись приятной прохладой. Мысли стали вязкими, замедленными. Боль превратилась в далёкий гул, словно не имеющий отношения к моему телу.

«Уровень боли снижен до 10%. Режим сна активирован. Будильник установлен на 06:00. Спокойной ночи, Владимир!»

Я не успел ответить. Темнота накрыла меня мягким, бархатным одеялом. Никаких сновидений. Только ровная, густая темнота, похожая на ту, что бывает в камере сенсорной депривации. Но без страха и дезориентации. Просто отдых.

«Доброе утро, Владимир! — Голос Ланы прозвучал прямо внутри моего сна, мягко выталкивая меня на поверхность. – Московское время - 06:00».

Я открыл глаза. В лаборатории еще горел тусклый дежурный свет. Я попытался пошевелиться. Тело откликнулось тяжестью, но нестерпимой боли уже не было. Ребра тоже не впивались в меня острыми иглами, а тупо ныли, напоминая о тяжёлой травме. Гипс на руке стал казаться немного легче.

«И тебе доброе утро, красавица! - Настроение у меня было отличное, можно сказать – боевое. Я хорошо отдохнул и выспался, и был готов горы свернуть. – Как у нас дела?»— поинтересовался я, усаживаясь на диване.

«Ночная фаза регенерации завершена,— отчиталась Лана. — Эффективность восстановления костной ткани: 4,25%. Уровень боли снижен до 3 из 10. Организм отдохнул, метаболизм стабилизирован».

«4,25? Ух, ты! Так это же отлично!— Я осторожно потянулся, старательно оберегая травмированные рёбра. — А что по остальному?

«Провожу полную диагностику. Черепно-мозговая травма: отек тканей мозга снижен на 18%. Гематома в левой височной области рассасывается, давление на центры речи и памяти устранено. Нейронные связи, поврежденные при ударе и перегрузке интерфейса, восстановлены на 92%. Память: кратковременные потери устранены. Доступ к архивам памяти пользователя: 85%. Доступ к памяти реципиента (Гордеев): 16%. Конфликтов между личностями не выявлено. Ядро интерфейса: целостность 48%. Энергетический баланс в норме. Проведена частичная дефрагментация воспоминаний о ДТП».

«Звучит как музыка,— пробормотал я, спуская ноги на пол. — А то я уже начал беспокоиться, не отбило ли мне напрочь память этим грёбаным грузовиком».

«Работа над восстановлением памяти продолжается. Прогноз полного восстановления весьма положительный».

«Молодец! Спасибо тебе!»- похвалил я нейросеть, которую уже воспринимал не иначе как верного друга и соратника. А что? Ведь мы с ней столько всего вместе пережили.

Я огляделся: раскладушка Эраста Ипполитовича уже была пуста, а из основного зала лаборатории доносился тихий стук клавиш пишущей машинки и знакомое гудение аппаратуры. Старик уже встал и вовсю работал. Надо догонять подчинённого. Да у меня и самого руки чесались – проект «Лазарь» обещал быть не менее фантастическим, чем оживление отрезанной головы маньяка.

В воздухе витал запах крепкого кофе и вчерашнего пирога. Я нашел их на столе возле дивана. Рядом, на спинке стула, был аккуратно сложен мой лабораторный халат. Всё это явно дело рук Эраста Ипполитовича – больше некому. Такая забота меня реально умилила.

Нет, не зря я вытащил этого гениального профессора с психиатрической кичи. С ним мы еще столько открытий совершим – ахнет всё научное сообщество! Как наше, так и заграничное. И мы все вместе дадим дряхлеющему Союзу, постепенно погружающемуся в болото застоя, такого мощного пинка. Что догоним и перегоним не только гребаную Америку…

Я глотнул кофе, еще не успевший остыть. Горячая жидкость обожгла горло, даруя ощущение реальности и буквально возрождая к жизни. Лана благоразумно промолчала, ничего не сказав про вредность этого чудесного напитка. И откуда только у нас взялся такой изумительный кофе?

За стеной гудела и просыпалась от ночной спячки Москва - начинался новый рабочий день. Но для меня этот день был особенным: впереди маячила работа над интереснейшим проектом и важный разговор с Яковлевым о будущей встрече с Брежневым. А также я хотел переговорить с генералом о модернизации бытовки и обсудить вопрос о поиске утерянной магнитной ленты…

Стоп! Я неожиданно вспомнил о заявлении Ланы о частичной дефрагментации моих воспоминаний о случившимся ДТП. А вдруг в восстановленной памяти найдется что-то относящее к пропаже бобины?

«Лана, умница моя,- окликнул я нейросеть, - а можешь мне показать, что тебе удалось восстановить из наших воспоминаний о ДТП?»

«Доступно,— ответила Лана почти сразу. — Формирую визуальный ряд на основе сохранившихся нейронных следов в гиппокампе и коре больших полушарий8[8 - Визуальная (зрительная) память человека хранится не в одной точке, а распределена по разным отделам головного мозга: кратковременные образы обрабатываются в гиппокампе, а долговременные — в коре больших полушарий. Основную роль играет затылочная доля (обработка зрительной информации) и височные доли (распознавание образов).]. Предупреждаю: «файл» был основательно повреждён. Возможны выпадения кадров, зрительные и звуковые помехи. Запускать воспроизведение?»

«Давай…— мысленно «перекрестился» я, надеясь на чудо. — Показывай всё, что есть».

«Принято. Синхронизация... Начали».

Мир перед моими глазами вдруг моргнул. Стены, запах кофе, гудение приборов — всё это растворилось, ушло куда-то вдаль, уступив место дрожащей «картинке». Я словно бы опять попал в тот злополучный день. Вот я выхожу из подъезда НИИ. Солнце бьёт в глаза.

Я мчусь по тротуару к ближайшей остановке. В руке — портфель и та самая катушка с магнитной лентой, завёрнутая в плотную бумагу. Картинка дёрнулась. На секунду экран интерфейса заполнила серая рябь, похожая на помехи старого телевизора. Звук тоже пропал.

Но вскоре изображение стабилизировалось. Я лавирую в потоке людей. Вот меня окликают. Знакомый женский голос, резкий и требовательный: «Гордеев! Ты совсем охренел, что ли?..» Я оборачиваюсь — это бывшая жена Гордеева. Она что-то кричит про развод, про общего ребёнка, но остальные слова тонут в шуме ветра.

Я рыскаю глазами по сторонам, а под ноги не смотрю. Зацепившись носком ботинка за бордюр, я спотыкаюсь. Затем картинка резко накренилась. Горизонт ушёл влево. Асфальт стремительно приблизился, заполнив практически всё поле зрения. Резкий, визгливый и короткий скрежет тормозов — звук был таким реальным, что я невольно вздрогнул в кресле бытовки. Удар. Темнота.

«Внимание! Критическая потеря данных,— это голос Ланы из прошлого прорвался сквозь хаос пятен и шума. — Восстановленные фрагменты предкоматозного состояния», - сообщила нейросеть.

Изображение вспыхнуло снова. Я лежу на дороге. Небо серое, облака бегут слишком быстро. Взгляд расфокусирован. Но Лана что-то быстро «подкрутила», и картинка приобрела некую чёткость. Я вижу огромные колёса грузовика, застывшие в каких-то сантиметрах от моего лица. Вижу свои руки, раскинутые в стороны. Подрагивающие пальцы...

Катушка с лентой выкатилась из ослабшей ладони. Она покатилась по асфальту, подпрыгивая на неровностях. Плотная бумага развернулась, обнажив чёрную ленту9[9 - В 1979 году магнитная лента в катушках (бобинах) была преимущественно следующих цветов:], которая волочилась следом, разматываясь из катушки. Катушка докатилась до бордюра и застряла под колесом припаркованной у обочины «Волги».

«Фрагмент обрывается,— предупредила Лана. — Даю последние три секунды перед полным отключением сознания».

Картинка снова заморгала, пошла «снежком», но тут в поле зрения вошли чьи-то ноги. Туфли на высокой платформе. Джинсы-клёш, потёртые на коленях. Обтягивающая поджарое тело синтетическая водолазка и наброшенная сверху джинсовая куртка. Человек, идущий по тротуару, остановился и присел на корточки рядом с катушкой.

Я попытался сфокусировать на нём взгляд, чтобы разглядеть получше, но это была всего лишь запись моих воспоминаний.

«Лана, можно улучшить картинку? Мне нужно его увидеть!»