Lanpirot "Дотла"

Я тащил этого дохлого ублюдка, чувствуя, как трещит каждый позвонок и как «воет» от перенапряжения поясница. Казалось, еще немного – и хрустнет что-то внутри, или лопнет. Но вот и порог. Я перевалил тушу через него, едва не рухнув сам, и Прошка с с глухим мягким стуком бухнулся на половик. Так на половике я его в горницу и отволок.

Вдох-выдох. Руки дрожат. Ноги ватные. Спина горит. Но, надо иди, за второй тушей.

С Гришкой, к счастью, было полегче. Он был суше, костистее и куда меньше весил. Я волок его на крыльцо за ноги, а его голова мерно стучала по грязным ступеням крыльца. Тук-тук-тук, словно сам дьявол стучал в двери этой избы, просясь в гости.

В горле стоял ком от натуги, в висках стучало. Руки ходили ходуном, но я справился. Вся дохлая гоп-команда в сборе. Я рухнул на лавку, давясь кашлем и смотря сквозь пелену усталости на пять мёртвых тел. Да уж, круто началась моя адаптация в этом мире. Что же меня дальше-то ждёт, учитывая грядущие потрясения в стране?

Но, хватит рефлексий! Пока дело не сделано - совершенно не до философских рассуждений. Отдышался. Теперь нужно расставить эти «шахматные фигуры» на соответствующие «клетки доски».

Схватив Прошку под мышки, поволок его к столу. Усадил спиной к ножке, сунув в руку большую бутыль с самогоном. Пришлось разжимать окоченевшие пальцы и с силой вкладывать в них стеклянное горлышко. Потом занялся Гришкой-косым, которого пристроил возле Мишкиной матери.

После притащил с улицы колун, которым то был убит, и положил возле раздробленного затылка урода. Осмотрелся, прикидывая, как можно трактовать события, произошедшие в доме. По всем прикидкам выходило следующее: хозяин дома, насилуя, задушил Мишкину сестру, а Гришка-косой, удерживая обезумевшую мать, неосторожно свернул ей шею.

А ворвавшийся в дом и отчего-то рассвирепевший Прошка раскроил колуном голову подельника и зарубил хозяина дома топором. После чего вдрызг напился, опрокинул лампу со стола, и все сгорели. Так себе, конечно, версия – любой опытный сыскарь не оставит от неё камня на камне, но ничего другого устроить так быстро я не смог.

Если особо не приглядываться, был только один затык во всей этой истории – рана от щепки, которой я пробил Прошке глотку. Она была маленькой, «незаметной», и я надеялся, что мягкие ткани трупа в пожаре, который я сейчас устрою, сгорят дотла. Кто будет вглядываться? Может, и прокатит мой спектакль.

Закончив с «декорациями», я на скорую руку обыскал дом. Мне нужны были хоть какие-то средства для выживания. Особо много денег я у кулака не нашел, видимо он хранил их в каком-то тайнике, но что-то около трех сотен рублей я всё-таки умудрился экспроприировать.

По Мишкиным меркам это вообще была огромная сумма. Ведь рабочий в городе сейчас получал в среднем 35-40 рублей в месяц. Я нашел в сенях крепкий сидор, в который засунул хороший охотничий нож, краюху хлеба, несколько копчёных колбас, крупы и добрый кусок солонины, которые обнаружил в амбаре.

Туда же отправился и небольшой закопченный котелок – надо же будет в чём-то варить экспроприированную у кулака крупу. НУ, и ложку тоже не забыл. Но еще больше, прямо как родному, я обрадовался найденному у Фрола обрезу и патронам, которые упрятал в тот же сидор.

Так-то у чертова упыря хватало охотничьего снаряжения, но таскать его с собой было неразумно. Обрез - совсем другое дело. Итак, остался последний штрих - лампа. Я еще раз огляделся. Да, все как надо. Тяжело вздохнул и подошел к столу.

- Прости, Мишка, - хрипло пробормотал я, - что вышло так, а не иначе.

И опрокинул лампу на пол. Пламя с жадным шипением побежало по пролитому керосину, с жадностью накинулось на самогон, вытекающий из бутыли в руке Прошки. Затем стало лизать половики, взбираться по ножке стола. Языки огня потянулись к еще подающему признаки жизни телу гребаного упыря.

Я вышел на улицу, захлопнув за собой дверь. Вскоре из-под стрехи повалил густой дым, а вскоре рванет и жаркое пламя, которое скроет все следы, все свидетельства моего присутствия. Все, кроме пепла и обугленных костей.

Я сделал глубокий вдох. Воздух был холодным и чистым. Мишкина боль окончательно отступила, оставив лишь легкую, фантомную тяжесть на душе. Но это было ничто по сравнению с всепоглощающим чувством свободы. Я был жив. Я был молод. Я был свободен.

Повернувшись спиной к дому, который уже вовсю полыхал, отражаясь заревом в моих сухих глазах – норма слёз на сегодня уже выплакана, я зашагал прочь от горящего подворья кулака, навстречу своей новой жизни.

[1] Становой пристав и полицейский урядник — нижние чины и должностные лица уездной полиции в Российской империи (XIX — нач. XX вв.). Становой пристав возглавлял стан (несколько волостей), отвечая за порядок. Урядник (учреждены в 1878 г.) был его ближайшим помощником на селе, осуществляя надзор за сотскими и десятскими.

Глава 5

Сознание вернулось ко мне мучительной, раскалывающей голову болью. Сперва я не понял ничего: ни где я, ни что со мной. Сквозь сомкнутые веки бил яркий, но рассеянный свет. Воздух был густым, тяжелым и пряным — пахло дымом костра, полевыми травами и жареным мясом, от запаха которого, даже не взирая на терзающую меня головную боль, рот наполнился слюной, а в животе заурчало.

Я лежал на чем-то мягком, укрытый «лохматым» и грубым на ощупь одеялом. Под трещавшей, словно с крепкого похмелья, головой даже ощущались какие-то подушки. Где это я? С трудом разлепив веки, я попытался сесть, но мир поплыл, руки подогнулись, и я снова рухнул на подушки, издав тихий стон.

Только теперь до меня дошло, что я нахожусь внутри огромного шатра. Его высокий конусообразный свод поддерживал центральный шест, украшенный причудливой резьбой. Стены были сшиты из плотного, но основательно потертого на швах брезента и расшиты яркими, пестрыми лоскутами материи, образующими сложные, гипнотические узоры.

Сквозь прорехи в пологе пробивались лучи солнца, превращая частицы пыли, витающие в воздухе, в золотые танцующие спирали. Внутри царил уютный, обжитый хаос. На сундуках, окованных потертой медью, лежали расшитые золотой нитью подушки. С полок, сколоченных на скорую руку, свисали пучки сухих трав, связки чеснока и какие-то корешки.

Где-то в углу поблескивал медный таз, а рядом на грубой циновке стояли глиняные кувшины и деревянные миски причудливой формы. Из-за стенок шатра до меня доносились какие-то звуки: невнятная речь, громкий смех, ржание лошадей, и тягучий заунывный напев.

Голова раскалывалась, когда я попытался собрать осколки памяти в единую картину. Я, вроде бы, помнил все до мельчайших деталей. Как я, стиснув зубы, выбрался огородами из Никольского, петляя между заборами, падая в грязь, слыша за спиной громкий набат. Помнил пожарище усадьбы Фрола Кузьмича, зарево которого еще долго виднелось за моей спиной.

Помнил, как бежал через поля, спотыкаясь о распаханные борозды. Помнил, и как добрался до ближайшего леса. Помнил, как сумка с припасами и обрезом оттягивала плечо. Помнил, как всю ночь безостановочно шел, глубже и глубже уходя в чащу, стараясь убраться как можно дальше от неприветливо встретившего меня села.

Ветки хлестали по лицу, под ногами хрустел сухой хворост, и каждый звук заставлял оборачиваться и вжиматься в землю в ожидании погони. Но никакой погони не было, да и не могло быть. Просто об этом вопили Мишкины чувства, которые я временами не мог мгновенно усмирить. Я шел, пока ноги не стали подкашиваться, а в глазах не поплыли черные круги.

Я помнил, как наконец выбрался на опушку и увидел, как первые утренние лучи окрасили восток кроваво-багровым светом. Это зарево напомнило мне пожар в усадьбе, и по спине пробежала ледяная дрожь. Я почувствовал, как последние силы покидают меня.

Ноги подкосились. Я рухнул на мокрую от росы траву, судорожно вцепившись пальцами в холодную землю. Я пытался подняться, но не мог. Перед глазами поплыла темнота, густая и бездонная, которая накатила и поглотила меня без остатка. И после — ничего. Лишь пустота и небытие.

И вот теперь я здесь. В этом странном, пестром шатре, среди незнакомых запахов и звуков. Я снова попытался приподняться на локте, и на этот раз мне это удалось. Как раз в этот момент тяжелая занавеска у входа в шатер откинулась, и в проеме, очерченная ослепительным солнечным светом, появилась высокая смуглая женщина, лет сорока, в длинной цветастой юбке. Ее темные, пронзительные глаза внимательно и без испуга изучали меня.

- Дэвла! Неужто очнулся, болезный? — произнесла она хрипловатым, мелодичным голосом.

[Дэвла! – Боже! (цыг.)]

- Похоже на то… - осторожно ответил я. – Долго я так… провалялся?

Кусочки мозаики наконец-то встали на свои места, и я понял, что нахожусь в цыганском таборе. Шатры, ржание лошадей, цветастая юбка женщины, да и сама внешность незнакомки – всё это подтверждало мои догадки.

- Трин дивэ?с, - ответила цыганка.

- Три дня? – догадался я.

- Да, - подтвердила она. - Думали, отходишь уж к праотцам своим. А глядишь ты – оклемался, чяво!

[Чяво – мальчик, парень (цыг.)]

- Жар плохой, лютый, тебя двое суток не отпускал, – сказала женщина, приблизившись ко мне и опустившись рядом на нары. Её движения были плавными и бесшумными. Она приложила прохладную ладонь к моему лбу, и от её прикосновения отчего-то стало спокойно, как в далёком детстве. – Бредил ты страшно. Кричал…

Она поправила повязку на моей голове, протянула руку и взяла глиняную кружку, стоявшую на низком деревянном сундуке.

- Пей! - Протянула она мне неказистую тару. - Это отвар. Он силы тебе вернёт, и боль успокоит.

Я благодарно кивнул и принял кружку. Подлечиться, действительно, не помешало б. Может, голова хоть немного пройдет. Горьковатый травяной напиток обжёг губы, но с каждым глотком по телу разливалось блаженное тепло, действительно унимая боль и разгоняя муть в голове.

Хрен его знает, чего она туда намешала, но я выпил «лекарство» до дна. Пока пил эту горькую тягучую жижу, еще раз осмотрелся. Шатёр был небогатым, но весьма уютным. На земле – пёстрые домотканые ковры и старые шкуры.

– А… а мои вещи? – спросил я, внезапно вспомнив про свой сидор в котором остался обрез.

– Не переживай, чяво, целы твои вещи, – кивнула женщина. – И сумка твоя, и… железо твоё. Никто из ромалэ ничего у тебя без спросу не возьмёт.

А вот это заявление мне показалось весьма странным, я эти вещи четко улавливаю. Она сказала «у тебя не возьмёт». Выходит, что у другого они бы легко взяли, совершенно не терзаясь угрызениями совести. Интересно, чем это я им так приглянулся, что у меня появились такие привилегии?

- Меня зовут Рада, - произнесла цыганка, прикоснувшись рукой к своей груди.

- А меня – П… Михаил… - с небольшой запинкой ответил я. Моё старое имя умерло вместе со мной там – в будущем. – Можно просто Миша, – добавил я.

- Странно, а в бреду ты именно с Мишей говорил… - удивила она меня. – Прощения просил, что семью его не смог уберечь – мать и сестру. - Она помолчала, глядя на меня своим пронзительным взглядом, будто пытаясь прочитать что-то сокрытое.

- Не знаю, - пожал я плечами, - отчего так вышло. Мои мать с сестрой действительно мертвы, - произнёс я, чувствуя, как вновь накатывает на меня Мишкина горечь от потери. - А что вообще со мной произошло?

- Мы нашли тебя в лесу, чяво, - ответила цыганка, - с пробитой головой. Ты был жив, но душа твоя держалась на волоске…

- А почему не бросили меня там, а решили выходить? – в лоб спросил я, решив сразу расставить все точки над «и». Как-то не вериться, что ромалы решили выходить полумёртвого чужака? Не то нынче время – каждый думает, как бы самому выжить.

- Речь не мальчика, но мужа, - удивленно произнесла цыганка, а я понял, что это явный прокол. Насчёт спасения - это ты у нашей шувани[1] спроси, - пожала плечами женщина. – Если бы не она… мы бы, действительно, просто проехали мимо – табору проблемы не нужны, - честно призналась цыганка. – Пока отдыхай, чяво, а я её сейчас позову. Выпей еще… - Она подлила в мою кружку еще отвара, а затем вышла, оставив меня наедине с гулом табора.

В её словах не было угрозы, и я постарался расслабиться. Я сделал ещё один глоток горького отвара, прислушиваясь к жизни табора за стенкой шатра. Эти звуки, смешиваясь с теплом от отвара, разливающимся по телу, вызывали странное чувство отрешенности.

Голова, действительно, уже почти не болела, тело слушалось, хоть и было слабым, как после долгой болезни. Но я уже полностью пришёл в себя и, если что, мог ужу дать отпор. Хотя, вроде бы, никто не собирался на меня сейчас нападать. И вообще, они могли бросить меня на произвол судьбы, но отчего-то не сделали этого.

- Шувани… – прошептал я тихо.

Это цыганское слово было мне известно. Значит, тут есть своя знахарка, ведунья. Та, что решила мою судьбу и не бросила умирать в лесу. Интересно, что она увидела во мне такого, что заставило её помочь? Неужели просто милосердие? Сомневаюсь - слова Рады о том, что «у другого бы взяли», не давали мне покоя. Здесь явно действовали свои, неизвестные законы.

Шатер приоткрылся, и в него бесшумно проскользнула невысокая худая старуха. Она была облачена в темные, многослойные одежды, а с шеи на цепях свисали амулеты из костей, камней и дерева. Её лицо было изрезано морщинами, как старый дуб корой. Но глаза…

Глаза были «бездонными», яркими и пронзительными, как глубокий зелёный омут. Они уставились на меня, как будто засасывая. И под этим взглядом я почувствовал себя абсолютно голым, словно вывернутым наизнанку. У меня неожиданно возникло такое ощущение, как будто она знала про меня всё.

Не говоря ни слова, она подошла к лежанке, её пальцы, сухие и легкие, как прутики, прикоснулись к моей голове, обошли туго замотанную тряпкой рану. От её невесомого прикосновения по коже побежали крупные мурашки. Я как будто почувствовал струящуюся от неё энергию. Не простая это бабка! Ох, не простая!

- Ну что, чяво, – её голос был скрипучим, и вызывал непонятную дрожь у меня в душе, – вижу, жить будешь. Силы вернулись?

- Спасибо вам, уважаемая! – с чувством поблагодарил я. – За то, что не прошли мимо…

Старуха хмыкнула, её лицо озарила кривая ухмылка. Она тихо уселась на край лежанки. Её движения были еще плавнее и бесшумнее, чем у Рады.

- Наша дорога не терпит мёртвых. Они могут привлечь зло. Но ты… ты не простой муло?[2]. Я чувствую в тебе неведомую силу, способную перевернуть весь мир.

Я замер, чувствуя, как холодеют пальцы. Она говорила явно обо мне.

- Кто вы такая? – выдохнул я. – Колдунья?

- Да, шувани, - подтвердила старуха. - Та, что видит невидимое обычными смертными. Ты уже умирал… И это тело, не принадлежащее тебе – тоже. Но, тем не менее, ты всё равно жив. Значит, Высшим Силам что-то надо от тебя. А кто я такая, чтобы становиться у них на пути?

Она наклонилась ко мне ближе, и я почувствовал, как от неё пахнет горькой полынью.

- Пока отдыхай, дромари. Набирайся сил. Твой путь ещё не закончен. Он только начался.

[Дромари – путник (цыг.)]

Она так же бесшумно поднялась и вышла, оставив меня в оцепенении. «Ты уже умирал… И это тело, не принадлежащее тебе – тоже». Как она могла это знать? Никто, абсолютно никто в этом мире не мог этого знать. Но эта старуха «увидела» всё. С научной точки зрения это необъяснимо, как, впрочем, и моё появление здесь.

Жизнь табора за пределами шатра текла своим чередом, а я лежал и чувствовал, как моя незыблемая реальность раскалывается на части. Я схватился за голову, но не от физической боли (голова почти перестала болеть), а от попытки осмыслить сказанное.

«Неведомая сила»? «Перевернуть весь мир»? Мысли опять спутались, смешиваясь с дурманящим действием отвара. Я закрыл глаза, и перед ними поплыли кошмарные видения, преследующие меня еще в «прошлой» жизни. И мне пришлось основательно потрудиться, чтобы не сойти с ума.

Я не знаю, сколько прошло времени – час или несколько минут, когда шатёр снова распахнулся. На пороге стояла Рада. В её руках дымилась миска с густой похлёбкой.

- Ну что, виделся с нашей шувани Сайей? – спросила она, ставя еду рядом со мной. По её глазам я понял, что разговор с шувани не был для неё тайной.

- Виделся, – хрипло ответил я. – Она… много чего наговорила.

Рада лишь мудро улыбнулась.

- Сайя не говорит - она предрекает. Её слова – не просты. Но если ты их сумеешь разгадать – ты сможешь многое, чяво. – Она присела рядом. – Прислушайся к ней. Глупый не слушает, а умный – слушает и готовится.

- К чему мне готовиться? – с вызовом спросил я, впервые за долгое время чувствуя не страх, а знакомую ёдкую злость. – К тому, что я должен «перевернуть мир»?

Цыганка покачала головой, её серьги и монисто на груди мелко зазвенели.

- Ромалы[3] говорят: не человек выбирает дорогу, а дорога выбирает человека. Ты думаешь, ты здесь оказался случайно? Нет. Ты был приведён силами, неподвластными человеческому разумению. Для чего – время покажет.

Она встала, показывая на миску.

- Ешь. Сила нужна не только для тела, но и для духа. Завтра шувани поговорит с тобой снова. Она сказала, пора «открыть тебе глаза».

Фраза прозвучала зловеще. Я не был уверен, что хочу, чтобы мне «открывали глаза». Мне с лихвой хватало и своих собственных кошмаров. Но выбора, как обычно, мне не оставили. Что ж, я уже готов ко всему, что уготовила мне судьба.

Я машинально взял миску. Похлёбка оказалась на удивление вкусной и сытной. Да, цыганка была права - надо было набираться сил. Завтра мне предстояло выяснить, что эта старая колдунья подразумевает под словами «открывать глаза». И какую цену придётся заплатить за то, что они не прошли мимо моей бессознательной тушки.

Теплая похлебка, густая и наваристая, поначалу вернула мне ощущение твердой почвы под ногами. Каждый глоток был глотком жизни, отгоняющим наваждение и призрачные страхи. Но сытость оказалась обманчивой. Едва я опустошил миску, как меня вдруг накрыла свинцовая волна усталости.

Веки стали невыносимо тяжелыми, мысли снова поплыли, на этот раз не от дурмана, а от перенасыщения. Я едва успел отодвинуть посуду, как провалился в черную, бездонную яму забвения, где не было ни кошмаров, ни старой колдуньи Сайи, ни всего этого безумного мира прошлого.

На этот раз мой сон был без сновидений и похож на «обычную» черную яму, в которую я провалился. Однако, полноценно выспаться мне не удалось – меня грубо встряхнули, жестко и болезненно вернув в жестокую реальность.

- Чяво! Миша! Вставай! Немедленно!