Черные вороны 14. Смерть в его глазах
Ульяна Соболева
Макс вернулся не за прощением. Он вернулся, чтобы уничтожить женщину, которая однажды лишила его семьи, детей и права знать правду.
Дарина была готова к его ненависти. К унижениям, обвинениям и жестокости. Но не к тому, что спустя годы одно прикосновение этого мужчины по-прежнему заставит её сердце предательски биться. И не к страшной тайне, способной разрушить всё, что она так отчаянно пыталась спасти.
Макс уверен: она предала его со Стефаном, а дети, которых он считал своими, могут оказаться чужими. Ревность превращает любовь в оружие, прошлое возвращается за расплатой, а правда становится опаснее самой беспощадной лжи.
Между ними слишком много боли, слишком много крови и слишком сильное чувство, которое не сумели убить ни годы, ни разлука, ни ненависть.
Но что произойдёт, когда Макс наконец узнает правду?
Сможет ли он простить женщину, которую любил до безумия? И останется ли у них время, если смерть уже смотрит на него из собственных глаз?
Ульяна Соболева
Черные вороны 14. Смерть в его глазах
Глава 1
Первым ко мне вернулся звук. Не боль — эта сука не спешила, прекрасно зная, что я от неё никуда не денусь. Она ждала где-то под кожей, расползалась по переломанному телу густой чёрной смолой и позволяла мне несколько милосердных секунд считать капли, срывающиеся с чьих-то пальцев на бетон.
Кап. Кап. Кап.
Я открыл глаза и увидел собственные ботинки. Один шнурок развязан, светлая кожа залита кровью, и я понятия не имел, моя она или чужая. Эта неизвестность показалась почти смешной. В мире, где люди знают о тебе всё — имя матери, любимую марку сигар, первую девчонку, место старого перелома, — единственной тайной остаётся, чья кровь засыхает на твоих ногах.
Попытался пошевелиться, и боль наконец-то решила перестать кокетничать. Взорвалась под рёбрами, прошлась раскалённой арматурой вдоль позвоночника, ввинтилась в плечи и сжала затылок так, будто кто-то изнутри раскалывал череп зубилом. Меня вывернуло до мурашек, побежавших от копчика к шее. Горло пересохло, во рту стоял металлический привкус, а пальцы за спинкой железного стула почти не чувствовались — пластиковый хомут перетянул запястья до мяса.
Напротив висел Глеб.
Именно висел. Запястья в наручниках, цепь переброшена через крюк под потолком, носки тяжёлых ботинок едва касаются пола. Чёрная футболка превратилась в мокрую багровую тряпку, на красивом лице не осталось живого места. Один глаз заплыл, губа рассечена, по подбородку тянется тонкая струйка крови. Обычно спокойный, собранный, с тем самым холодным взглядом, от которого люди начинали вспоминать грехи ещё до того, как он задавал вопросы, сейчас мой друг выглядел куском мяса, который забыли снять с крюка после разделки.
У меня внутри что-то протяжно заскрипело, как кость под тупой пилой.
— Глеб.
Голос вырвался сиплым, будто гортань набили битым стеклом.
Он не ответил. Только пальцы дрогнули.
Жив.
Пока жив.
Я заставил себя отвести взгляд. Нельзя смотреть на него дольше секунды. Нельзя позволять этим ублюдкам понять, что каждый его вдох сейчас вытягивает из меня по жиле. Они и без того знали, что мы пришли вместе, но пока не знали главного: насколько легко можно распороть одного из нас болью другого.
Помещение оказалось маленьким, низким, без окон. Голые стены, слив в центре пола, камера под потолком и железный стол, на котором инструменты лежали с аккуратностью музейных экспонатов: ножи, плоскогубцы, медицинские зажимы, моток провода, шприцы, пластиковая бутылка с водой. Возле двери стояли двое в чёрной форме без знаков различия. Третий сидел на краю стола и листал что-то в телефоне, словно ждал не моего пробуждения, а начала скучного совещания.
Заметив, что я открыл глаза, он улыбнулся. На вид лет сорок, широкое серое лицо, маленькие глазки и руки мясника. Такие ладони способны заботливо держать ребёнка и с той же нежностью вырывать человеку ногти.
— Очнулся, красавчик. А мы уже решили начинать без зрителя.
— Начните с себя, — я облизнул лопнувшую губу и почувствовал свежую кровь. — Прострелите друг другу головы. Клянусь, я не обижусь, если пропущу первый акт.
Он медленно убрал телефон.
— Точно Воронов.
— Обидеть хотел? Тогда тебе придётся придумать что-то серьёзнее фамилии, которой твоя контора пугает непослушных детей.
Он ударил меня без замаха, ладонью. Голова мотнулась в сторону, перед глазами вспыхнуло белым, а во рту стало ещё больше крови. Я медленно повернул лицо обратно и сплюнул ему под ноги.
— Слабо. У вас тут стажёров на допросы ставят или ты по квоте для умственно отсталых?
Второй удар опрокинул стул. Плечо впечаталось в бетон. Щекой я проехался по шершавому полу, сдирая кожу, и на короткую секунду потерял воздух. Рёбра завыли так, что из горла едва не вырвался стон. Я проглотил его вместе с кровью. Подавился, закашлялся и всё равно рассмеялся, хотя смех резал внутренности тупым ножом.
Меня подняли. Комната качнулась, затем снова встала на место.
Мясник присел передо мной на корточки и взял за волосы, запрокидывая голову. В его глазах горел азарт человека, который наконец-то нашёл игрушку, способную ломаться медленно.
— Где Дарина Воронова?
Сердце ударило по рёбрам так сильно, что боль стала почти звуком. Мама. Уставшая, измученная, разорванная между детьми и мужчиной, которого продолжала любить с каким-то страшным, нечеловеческим упорством. В последний раз я видел её бледной, с тёмными кругами под глазами и сильно сжатыми на моих запястьях пальцами. Она заставляла меня поклясться, что я не подниму оружие против отца.
Я не поклялся.
Не смог.
Потому что никогда не даю обещаний, которых могу не выполнить.
— Не знаю такую.
Пальцы в волосах сжались.
— Твоя мать.
— У меня их несколько. Ты уточни, которая.
Ублюдок выпрямился и кивнул подчинённому. Тот подошёл к Глебу, взял его за подбородок и поднял голову. Друг открыл уцелевший глаз и посмотрел прямо на меня. Без мольбы. Без страха. С едва заметной насмешкой, будто хотел сказать: «Ты серьёзно из-за этого хмыря переживаешь?»
Меня пробрало холодом до костей. Я слишком хорошо знал этот взгляд. Глеб так смотрел, когда ему было невыносимо больно и он боялся, что мы это заметим.
— Ещё раз, — произнёс мясник. — Где твоя мать?
— Понятия не имею.
Кулак вошёл Глебу под рёбра. Его тело дёрнулось, цепь звякнула, из груди вырвался сдавленный хрип.
Я заставил себя не шевелиться. Только зубы стиснул так, что в висках застреляло.
— Где Андрей Воронов?
— В Караганде.
Новый удар. Глеб согнулся, насколько позволяли поднятые руки. По его лицу прошла судорога, и я почувствовал её в собственном животе, словно кулак вошёл в меня. Хотелось вцепиться зубами в горло того ублюдка, вскрыть его, разорвать и месить руками горячие внутренности до тех пор, пока они не перестанут двигаться.
Вместо этого я улыбнулся.
— Где архив Радича?
— В Караганде. Рядом с Андреем. Они там санаторий открыли для бывших карателей. Тебе скидку оформить?
Мясник посмотрел на стол.
— Хорошо. Давай попробуем иначе.
Он взял плоскогубцы.
Глеб перевёл взгляд на инструмент, потом снова на меня. Его лицо оставалось спокойным, но на лбу выступила испарина.
— Яш, — выдохнул он, — даже не думай.
Первое слово от него ударило сильнее чужих кулаков.
— Ты ошибся адресом, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал лениво. — Я вообще редко думаю.
— Это правда, — окровавленные губы Глеба дрогнули. — Всегда говорил, что ты семейный брак.
— Завидуй молча. Не всем везёт родиться красивыми.
— Ты на себя давно смотрел?
Каратель ударил его по почкам. Глеб вскрикнул, не успев спрятать звук, и этот короткий крик содрал с меня кожу. Внутри будто выдернули нерв и намотали на раскалённый штырь. Я рванулся, стул заскрежетал по бетону, хомут впился глубже, разрезая запястья.
Мясник заметил. Конечно, заметил. Его улыбка стала шире.
— Вот оно. А я уже думал, у принца Воронова ничего живого не осталось.
Он зажал плоскогубцами ноготь на указательном пальце Глеба.
— Стой.
Слово вылетело само.
Трое посмотрели на меня.
Глеб медленно качнул головой.
— Не смей, Яша.
— Заткнись.
— Я тебе кости переломаю, если заговоришь.
— Очень страшно, особенно сейчас.
Я перевёл взгляд на мясника.
— Что именно тебе нужно?
— Всё. Координаты убежища. Имена. Маршруты. Оружейные склады.
— А ключ от квартиры, где деньги лежат, не дать?
Плоскогубцы потянули вверх.
Глеб выгнулся. Крик захлебнулся в горле, но я увидел, как из-под металла показалась кровь, как ноготь отделился от мяса, и меня вывернуло изнутри. Кислота поднялась к глотке. Я проглотил её, зажмурившись всего на мгновение, и перед глазами появилась мама. Её ладонь на моей щеке. «Он твой отец. Помни об этом, Яша».
Отец.
