Ульяна Соболева
Черные вороны 14. Смерть в его глазах
СМЕРТЬ В ЕГО ГЛАЗАХ
Черные вороны 14
Ульяна Соболева
Аннотация
Самое сложное после воспоминаний — не думать о том, каким в них был её взгляд, как выворачивал он наружу своей абсолютной любовью вперемешку с дикой страстью. Возможно, я всё ещё до хрена чего не помнил, возможно, Лис вернул мне не все воспоминания, но понимал одно: так на меня ещё никто и никогда не смотрел. И всё же стоило ей открыть глаза, как во мне снова поднималась чёрная, тягучая ненависть. Потому что в её небесном взгляде я видел одно слово. Ложь. И не знал, кто именно научил меня читать его там.
Максим Воронов
Глава 1
Первым ко мне вернулся звук. Не боль — эта сука не спешила, прекрасно зная, что я от неё никуда не денусь. Она ждала где-то под кожей, расползалась по избитому телу густой чёрной смолой и позволяла мне несколько милосердных секунд считать капли, срывающиеся с чьих-то пальцев на бетон. Кап. Кап. Кап.
Я открыл глаза и увидел собственные ботинки. Один шнурок развязан, светлая кожа залита кровью, и я понятия не имел, моя она или чужая. Эта неизвестность показалась почти смешной. В мире, где люди знают о тебе всё — имя матери, любимую марку сигар, первую девчонку, место старого перелома, — единственной тайной остаётся, чья кровь засыхает на твоих ногах.
Два месяца назад мы стояли в зале дома Романа и слушали, как мама клялась выбрать отца вопреки его приказам, убийствам и новой форме. К рассвету дом пришлось оставить: один из запасных выходов засветили, над кварталом пошли беспилотники, а на соседней улице появилась группа Карателей. За следующие восемь недель мы сменили пять подвалов. На третьей неделе кончились свежие продукты, на пятой — нормальный сон, а потом домом стали называть любое место, где дверь удавалось запереть хотя бы на одну ночь.
Мама вошла в шестой месяц. Живот уже невозможно было спрятать даже под мужской курткой, и девочка толкалась всякий раз, когда рядом гремело. У Таи давно остался только шрам, и она держала пятилетнего Марка за руку и уговаривала идти дальше; когда он уставал, его несли взрослые. Вчера я оставил их с Андреем в двенадцатом убежище. Радич повёл туда колонну с женщинами, детьми и последними ящиками лекарств.
Мы с Глебом остались у старой насосной станции, чтобы отправить погоне ложный маршрут, дождаться подтверждения эвакуации и уйти через коллектор. Колонна ушла, сигнал дошёл. До последнего пункта нас не пустили светошумовая граната, приклад и численное превосходство. План сработал ровно наполовину: семья получила несколько часов, а нас взяли.
Попытался пошевелиться, и боль наконец-то решила перестать кокетничать. Взорвалась под рёбрами, прошлась раскалённой арматурой вдоль позвоночника, ввинтилась в плечи и сжала затылок так, будто кто-то изнутри раскалывал череп зубилом. Меня вывернуло до мурашек, побежавших от копчика к шее. Горло пересохло, во рту стоял металлический привкус, а пальцы за спинкой железного стула почти не чувствовались — пластиковый хомут перетянул запястья до мяса. Напротив висел Глеб.
Именно висел. Запястья в наручниках, цепь переброшена через крюк под потолком, носки тяжёлых ботинок едва касаются пола. Чёрная футболка превратилась в мокрую багровую тряпку, на красивом лице не осталось живого места. Один глаз заплыл, губа рассечена, по подбородку тянется тонкая струйка крови. Обычно спокойный, собранный, с тем самым холодным взглядом, от которого люди начинали вспоминать грехи ещё до того, как он задавал вопросы, сейчас мой друг выглядел куском мяса, который забыли снять с крюка после разделки.
У меня внутри что-то протяжно заскрипело, как кость под тупой пилой.
— Глеб.
Голос вырвался сиплым, будто горло набили битым стеклом. Глеб не ответил. Только пальцы дрогнули. Жив. Пока жив. Я заставил себя отвести взгляд. Нельзя смотреть на него дольше секунды. Нельзя позволять этим ублюдкам понять, что каждый его вдох сейчас вытягивает из меня по жиле. Они и без того знали, что мы пришли вместе, но пока не знали главного: насколько легко можно распороть одного из нас болью другого.
Помещение оказалось маленьким, низким, без окон. Голые стены, слив в центре пола, камера под потолком и железный стол, на котором инструменты лежали с аккуратностью музейных экспонатов: ножи, плоскогубцы, медицинские зажимы, моток провода, шприцы, пластиковая бутылка с водой. Возле двери стояли двое в чёрной форме без знаков различия. Третий сидел на краю стола и листал что-то в телефоне, словно ждал не моего пробуждения, а начала скучного совещания.
Заметив, что я открыл глаза, он улыбнулся. На вид лет сорок, широкое серое лицо, маленькие глазки и руки мясника. Такие ладони способны заботливо держать ребёнка и с той же нежностью вырывать человеку ногти.
— Очнулся, красавчик. А мы уже решили начинать без зрителя.
— Начните с себя. — Я облизнул лопнувшую губу и почувствовал свежую кровь. — Прострелите друг другу головы. Клянусь, я не обижусь, если пропущу первый акт.
Он медленно убрал телефон.
— Точно Воронов.
— Обидеть хотел? Тогда тебе придётся придумать что-то серьёзнее фамилии, которой твоя контора пугает непослушных детей.
Он ударил меня без замаха, ладонью. Голова мотнулась в сторону, перед глазами вспыхнуло белым, а во рту стало ещё больше крови. Я медленно повернул лицо обратно и сплюнул ему под ноги.
— Слабо. У вас тут стажёров на допросы ставят или ты по квоте для умственно отсталых?
Второй удар опрокинул стул. Плечо впечаталось в бетон. Щекой я проехался по шершавому полу, сдирая кожу, и на короткую секунду потерял воздух. Рёбра завыли так, что из горла едва не вырвался стон. Я проглотил его вместе с кровью. Подавился, закашлялся и всё равно рассмеялся, хотя смех резал внутренности тупым ножом. Меня подняли. Комната качнулась, затем снова встала на место.
Мясник присел передо мной на корточки и взял за волосы, запрокидывая голову. В его глазах горел азарт человека, который наконец-то нашёл игрушку, способную ломаться медленно.
— Где Дарина Воронова?
Сердце ударило по рёбрам так сильно, что боль стала почти звуком. Мама. Уставшая, бледная, с животом, который на шестом месяце уже не спрятать ни под какой курткой. В последний раз я видел её в тоннеле: одной рукой она держала меня, второй — дочь под сердцем. За её спиной Тая стояла прямо и упрямо; о давнем ранении напоминал только бледный шрам. Марк вцепился в мой рукав и потребовал: «Поклянись, что вернёшься». Я снял его пальцы со своей куртки по одному и сказал, что забыл, как клянутся хорошие братья. Он надулся и поверил шутке. Тая — нет. Она смотрела мне вслед так, будто заранее запоминала последний раз. Перед самым поворотом Марк сорвался следом, и Тая поймала его за капюшон. Он кричал, что я забыл поцеловать маму и сестрёнку. Я поднял руку, словно обещание можно заменить жестом, и отвернулся раньше, чем они увидели, как она дрожит. Теперь дрожали мои пальцы — от жара, стыда или мысли, что я уже опоздал. Я не поклялся. Не смог.
Потому что никогда не даю обещаний, которых могу не выполнить.
— Не знаю такую.
Пальцы в волосах сжались.
— Твоя мать.
— У меня их несколько. Ты уточни, которая.
Ублюдок выпрямился и кивнул подчинённому. Тот подошёл к Глебу, взял его за подбородок и поднял голову. Друг открыл уцелевший глаз и посмотрел прямо на меня. Без мольбы. Без страха. С едва заметной насмешкой, будто хотел сказать: «Ты серьёзно из-за этого хмыря переживаешь?» Меня пробрало холодом до костей. Я слишком хорошо знал этот взгляд. Глеб так смотрел, когда ему было невыносимо больно и он боялся, что мы это заметим.
— Ещё раз, — произнёс мясник. — Где твоя мать?
— Понятия не имею.
Кулак вошёл Глебу под рёбра. Его тело дёрнулось, цепь звякнула, из груди вырвался сдавленный хрип. Я заставил себя не шевелиться. Только зубы стиснул так, что в висках застреляло.
— Где Андрей Воронов?
— В Караганде.
Новый удар. Глеб согнулся, насколько позволяли поднятые руки. По его лицу прошла судорога, и я почувствовал её в собственном животе, словно кулак вошёл в меня. Хотелось вцепиться зубами в горло того ублюдка, вскрыть его, разорвать и месить руками горячие внутренности до тех пор, пока они не перестанут двигаться. Вместо этого я улыбнулся.
— Где архив Радича?
— В Караганде. Рядом с Андреем. Они там санаторий открыли для бывших карателей. Тебе скидку оформить?
Мясник посмотрел на стол.
— Хорошо. Давай попробуем иначе.
Он взял плоскогубцы. Глеб перевёл взгляд на инструмент, потом снова на меня. Его лицо оставалось спокойным, но на лбу выступила испарина.
— Яш, — выдохнул он, — даже не думай.
Первое слово от него ударило сильнее чужих кулаков.
— Ты ошибся адресом, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал лениво. — Я вообще редко думаю.
— Это правда. — Окровавленные губы Глеба дрогнули. — Всегда говорил, что ты семейный брак.
— Завидуй молча. Не всем везёт родиться красивыми.
— Ты на себя давно смотрел?
Каратель ударил его по почкам. Глеб вскрикнул, не успев спрятать звук, и этот короткий крик содрал с меня кожу. Внутри будто выдернули нерв и намотали на раскалённый штырь. Я рванулся, стул заскрежетал по бетону, хомут впился глубже, разрезая запястья. Мясник заметил. Конечно, заметил. Его улыбка стала шире.
— Вот оно. А я уже думал, у принца Воронова ничего живого не осталось.
Он зажал плоскогубцами ноготь на указательном пальце Глеба.
— Стой.
Слово вылетело само. Трое посмотрели на меня. Глеб медленно качнул головой.
— Не смей, Яша.
— Заткнись.
— Я тебе кости переломаю, если заговоришь.
— Очень страшно, особенно сейчас.
Я перевёл взгляд на мясника.
— Что именно тебе нужно?
— Всё. Координаты убежища. Имена. Маршруты. Оружейные склады.
— А ключ от квартиры, где деньги лежат, не дать?
Плоскогубцы потянули вверх. Глеб выгнулся. Крик захлебнулся в горле, но я увидел, как из-под металла показалась кровь, как ноготь отделился от мяса, и меня вывернуло изнутри. Кислота поднялась к глотке. Я проглотил её, зажмурившись всего на мгновение, и перед глазами появилась мама. Её ладонь на моей щеке. «Он твой отец. Помни об этом, Яша». Отец.
Если он действительно командовал этими людьми, значит, это он подвесил Глеба на цепь. Он позволил вырывать ему ногти. Он сделал нас мясом на собственном крюке. И всё же где-то в самом жалком, детском, тщательно задушенном куске меня продолжала жить уверенность: если отец войдёт, всё закончится. Я ненавидел себя за неё.
— Где убежище? — повторил мясник.
— Пошёл на хрен.
Ноготь оторвался. Глеб закричал. В этот раз громко. Его крик ударился о стены и вернулся ко мне эхом, раздробив остатки самообладания. Слёзы сами выступили из глаз — не от моей боли, а от бессилия. Я моргнул, но одна всё-таки сорвалась, прошла по содранной щеке, смешалась с кровью. Мясник увидел и довольно облизнул губы.
— Плачешь, принц?
— От твоей тупости. Она физически мучительна.
Он подошёл и размазал слезу большим пальцем. Затем сунул окровавленный палец мне в рот.
— Оближи.
Меня затрясло. Не от страха — от унижения, такого густого, вонючего, что оно забило лёгкие. Хотелось откусить ему палец, но я понимал, чем это закончится для Глеба. Поэтому медленно провёл языком по чужой коже, чувствуя вкус собственной крови и слёз. Мужчина засмеялся.
— Вот и молодец. Воронов всё-таки умеет быть послушным.
Я смотрел ему в глаза и улыбался разбитыми губами, пока внутри меня рождалось обещание. Я запомню его лицо. Каждый прыщ, каждую морщину, запах пота, форму зубов. Если выберусь, он будет жить долго. Намного дольше, чем захочет.
— А теперь скажи адрес.
— Наклонись ближе.
Он приблизился, уверенный, что победил. Я плюнул ему в лицо. Удар был такой силы, что стул снова опрокинулся. На этот раз голова ударилась о бетон. Мир погас, вернулся красными волнами, и сквозь них я услышал, как Глеб матерится, как его бьют, как хрустят, кажется, мои собственные рёбра.
— Хватит, — раздался за дверью спокойный голос.
В комнате стало тихо. Даже боль на секунду притихла вместе со всеми. Меня подняли. Я повис на ремнях, силясь сфокусировать взгляд. Сначала увидел чёрные ботинки. Затем длинные ноги, форму без единой складки, сильные руки в тонких кожаных перчатках. Сердце остановилось. Нет. Оно не разбилось — для этого требовалась хотя бы секунда. Оно просто прекратило существовать, оставив в груди пустую дыру, через которую хлынул ледяной воздух. Максим Воронов стоял в дверях. Мой отец.
Коротко остриженные тёмные волосы, чисто выбритые жёсткие скулы, прямой нос и тонкий белый шрам у виска. Высокий, невыносимо красивый той хищной мужской красотой, от которой когда-то женщины забывали имена, а враги — последние молитвы. Он казался моложе и одновременно старше, будто с лица соскоблили прожитые с нами годы, но оставили все пережитые смерти. И глаза. Его проклятые синие, как васильки под ясным небом, глаза, которые я узнавал бы даже в аду. Только теперь в них не было ни ярости, ни любви, ни привычной насмешки. Ничего, что принадлежало моему отцу.
Он посмотрел на Глеба, на оторванный ноготь, на меня. Взгляд скользнул по лицу, задержался на крови и прошёл дальше. Не узнал.
Я ждал этой встречи, ненавидел её, представлял тысячи раз, что скажу, как ударю его, как потребую объяснений за мать, за нас, за каждую ночь, когда она захлёбывалась слезами, а я лежал рядом и делал вид, что сплю. Но сейчас внутри меня выл маленький мальчик, беззаветно влюблённый в отца. Он рвался наружу, хотел позвать, броситься к нему, спрятаться за его спиной и поверить: папа пришёл, теперь нас никто не тронет.
Мне стало так стыдно, что захотелось сдохнуть прямо на этом стуле. Отец подошёл к мужчине с плоскогубцами.
— Кто разрешил использовать инструменты?
— Они молчат.
— Я спросил, кто разрешил.
— Никто, но я решил…
Максим вытащил пистолет и выстрелил мужчине в лоб с расстояния шага. В низкой комнате заложило уши. На стену брызнуло тёмным, тело рухнуло к ногам Глеба, а плоскогубцы звякнули о бетон. Отдача дёрнула отца за левый бок, но он уже смотрел на меня. Я не понял, кого он только что наказал: подчинённого, нарушившего приказ, или ублюдка, посмевшего тронуть его сына. Самое мерзкое — надежда без моего разрешения выбрала второй ответ.
Я смотрел на отца и чувствовал, как надежда снова поднимает голову. Жалкая, изуродованная, но живая.
— Пленных не калечить без моего приказа. — Максим снял испачканную перчатку и бросил её на мертвеца. — Если человек не понимает приказ с первого раза, второй ему уже не потребуется.
Он направился ко мне. Каждый его шаг вколачивал меня глубже в стул. Я чувствовал знакомый запах сигар, кожи и горького парфюма. Запах отцовского кабинета. Запах дома, которого больше не существовало. Максим остановился совсем близко.
— Имя.
Я рассмеялся. Смех получился мокрым, почти похожим на рыдание.
— Серьёзно?
