Он ударил меня по разбитой скуле. Не сильно по сравнению с остальными, но именно этот удар оказался самым болезненным. Потому что я знал эту ладонь. Она лежала у меня на плече на семейных фотографиях, вправляла сломанный нос, держала затылок, когда отец говорил, что мужчина имеет право бояться, но не имеет права позволять страху принимать решения.
— Имя.
— Яков Воронов.
Ничего. Даже ресницы не дрогнули.
— Возраст.
— Семнадцать. Ты должен был знать без досье.
Один из карателей хмыкнул. Максим не обернулся, но смех мгновенно оборвался. Он наклонился, упираясь ладонями в подлокотники. Его глаза оказались напротив моих.
— Где Дарина Воронова?
— Найди. Ты же всегда находил её. Даже когда она сама не хотела, чтобы её нашли.
В синеве что-то дрогнуло. Я рванулся к этой трещине всем существом.
— Посмотри на меня. Не как на пленного. Нормально посмотри. Ты говорил, что я слишком похож на тебя. Мать радовалась, тебя это бесило, а я ненавидел, когда вы обсуждали моё лицо, будто меня рядом нет.
— Заткнись.
Я заставил себя не отвести глаза. — Ты учил меня стрелять. Сломал мне нос, когда я полез за тобой на тренировку. Сам вправлял, потому что к врачу везти было стыдно.
— Заткнись.
— Ты называл меня Яшей только тогда, когда боялся за меня.
Его пальцы сжались на металле. Сжались так сильно, что побелели костяшки. Он слышал. Он слышал. Не вспоминал — на память я уже не смел надеяться, — но реагировал на точную деталь так, как реагируют на знакомую боль: ещё до того, как успевают назвать её источник. Максим резко выпрямился.
— Уведите второго.
Каратели сняли Глеба с цепи. Он рухнул им на руки, но нашёл силы поднять голову.
— Не верь ему, Яш, — прохрипел он. — Что бы он ни сказал.
Я смотрел только на отца. Он развернулся к двери. И тогда проклятый мальчик внутри меня победил. Разорвал взрослого, злого, давно никому не доверяющего Якова Воронова и вырвался наружу одним словом:
— Пап.
Максим застыл. По моему лицу снова потекли слёзы. Я ненавидел их, ненавидел себя, ненавидел его за то, что именно перед ним я опять стал ребёнком, который просыпался от каждого шороха и ждал, что отец вернётся.
— Папа, посмотри на меня.
Он повернул голову медленно, на секунду прикрыв глаза, словно слово попало в место, которое он считал надёжно омертвевшим. На одно бесконечное мгновение я увидел боль живого человека. Потом её затопила ярость.
— Мой сын погиб много лет назад, — произнёс он чужую, слишком ровную фразу. В ней не было памяти о смерти — только выученная уверенность человека, которому однажды показали нужную версию прошлого.
В эту секунду во мне умер тот мальчик. Не красиво, не тихо. Он захлебнулся кровью, сдох у ног собственного отца и оставил после себя только осколки, режущие внутренности на каждом вдохе. Максим вышел, не оглянувшись.
Я смотрел на закрывшуюся дверь и смеялся, пока смех не превратился в вой, а вой — в беззвучные судороги, от которых ломило кости. Я больше не пытался спрятать слёзы. Пусть смотрят. Пусть наслаждаются. Они только что увидели, как человека можно выпотрошить без ножа. Отец не вспомнил меня. Но он испугался. А значит, где-то внутри этого мертвеца мой отец всё ещё был жив.
И я собирался докопаться до правды, которую в нём похоронили, даже если для этого придётся пройти через всю систему, которая теперь называла моего отца Мёртвым.
Глава 2
Чужое слово шло за мной по коридору, как пуля, которая почему-то не пожелала убить сразу и теперь медленно проворачивалась в черепе, размалывая память и то проклятое место внутри, где у нормальных людей, наверное, находилась душа. Папа.
Я не обернулся и не ускорил шаг. Бойцы возле стальных дверей вытянулись при моём приближении, поэтому пришлось идти ровно, хотя под чёрной рубашкой выступил холодный пот, а заживший рубец в боку тянуло после резкого движения. Громов требовал покоя после последнего сеанса профессора Захарского. Покой был роскошью для людей, которым приходилось одновременно удерживать город и собственную голову.
Одного слова Якова было мало, чтобы признать родство. Избитого мальчишку могли научить фамилии, интонации, истории о сломанном носе. Но он произнёс его без расчёта — уже после того, как решил, что я позволю убить Глеба. Не приманивал и не торговался. Просто назвал меня так, как называют человека в секунду, когда больше нечем остановить выстрел.
Я шёл и считал сроки, потому что числа хотя бы не менялись от чужого голоса. Пять лет меня не было с семьёй. Почти шесть я служил в системе Карателей. Пятнадцать лет был мужем Дарины, хотя значительную часть этого брака теперь видел только в документах и коротких, спорящих друг с другом образах. Ни один срок не подтверждал версию Лиса. Зато каждый показывал, сколько пустого пространства можно заполнить удобной ложью.
До последнего сеанса Захарского я не считал Дарину врагом. Потом были запах трав, ремни на запястьях, таблетка под языком и один спокойный голос. Он возвращал меня к одним и тем же кадрам, пока её лицо не начало вызывать ярость раньше, чем я успевал понять, что вижу. Теперь одного сорванного слова мальчишки хватило, чтобы ярость опоздала.
Возле умывальной я всё-таки остановился. Из-за двери пахло хлоркой и дешёвым мылом. За спиной продолжал жить штаб: щёлкали замки, гремели тележки, кто-то докладывал о раненых. Я построил порядок, в котором человеческую боль превращали в строки отчёта, и до этой минуты считал себя хозяином механизма. Яков заставил меня впервые спросить, кто на самом деле держит рычаги.
Я вошёл в умывальную, запер дверь и вцепился ладонями в края раковины. Из зеркала на меня смотрел высокий мужчина с коротко остриженными тёмными волосами, жёсткими скулами и белым шрамом у виска, уродующим правильную, слишком спокойную красоту лица. Женщины называли её хищной. Мужчины — опасной. Я называл её удобной маской, потому что никто не задаёт лишних вопросов человеку, который выглядит так, словно ответы ему давно наскучили и он предпочитает выбивать их из других.
— Мой сын жив, — сказал я отражению.
Оно не поверило. Я снял перчатки, открыл воду и сунул руки под ледяную струю. На костяшках остались тёмные точки чужой крови — брызги того человека, которому я минуту назад выстрелил в лоб. Он нарушил приказ, бил связанного Якова и вырвал ноготь Глебу. Этого с избытком хватало для приговора. Но палец лёг на спуск до того, как я успел разложить их по местам: мне достаточно было увидеть избитое лицо мальчишки, которого я уже назвал ценным источником.
Я тёр кожу жёстким мылом, пока костяшки не покраснели, а вода не унесла последние тёмные точки. Порядок требовал помнить: убитый мной человек нарушил приказ, бил связанного пленного и искалечил Глеба. Только в воде снова и снова возникало не его лицо. Там были синие глаза Якова, полные стыда за то, что он всё-таки позвал меня.
В памяти столкнулись два голоса: его упрямое «Не трогай. Я сам» и тихое «Как ты» — с моей насмешкой: «Конечно, сам. Ты же у нас бессмертный».
Воспоминание оборвалось так резко, что меня качнуло. Я ударил кулаком по зеркалу. Стекло взорвалось серебряной паутиной, осколок рассёк ладонь. Кровь упала в белую раковину и расползлась в воде бледно-розовыми щупальцами. Физическая боль ничего от меня не хотела. А слово «папа» продолжало поворачиваться в голове, как осколок, который невозможно вытащить. В дверь постучали.
За дверью окликнули: «Командир?» Я велел исчезнуть, если здание не горит. Человек за дверью остался: Лис ждал меня. Срочно.
Я прижал полотенце к ладони, открыл дверь и увидел молодого аналитика — тощего, бесцветного, умевшего появляться без звука и смотреть так, будто мысленно уже подписал протокол моего вскрытия. Его взгляд опустился к моей руке.
Аналитик кивнул на зеркало, спросив, оказало ли оно сопротивление. Я велел допросить его: возможно, признается, на кого работает. Уголок его рта дрогнул; глаза остались холодными. Он доложил: пленный в медицинском блоке, второй потерял много крови. Я перебил: у Глеба есть имя.
Слова вырвались быстрее, чем я успел их остановить. Аналитик приподнял бровь, и мне захотелось вдавить его бледное лицо в стену только за то, что он заметил. На вопрос о знакомстве я ответил, что уже прочитал дело. Аналитику посоветовал то же: помогает не выглядеть идиотом.
Мы пошли по коридору. За первой же стальной дверью кто-то вскрикнул — один раз, коротко, будто рот успели закрыть ладонью. Аналитик не повернул головы. Я замедлил шаг и впервые не сумел ответить себе, чей именно приказ там сейчас выполняют. Лампы вспыхивали над нами одна за другой, как бесконечный прицел.
Аналитик передал приказ Лиса доставить Якова к нему. — Нет. — Я не замедлил шага, не оставив ему надежды на торг.
Напоминание о прямом приказе заставило меня остановиться. Аналитик сделал ещё полшага и тоже замер, когда понял, что рядом со мной больше нет безопасного расстояния. На мой вопрос, кому он повторяет приказ, аналитик ответил: «Вам». Кадык дёрнулся над тугим воротником.
Я назвал его смелость бессмысленной и велел оставить пленного в моём секторе. Аналитик сглотнул: Лис считал Якова приманкой.
— Лис может считать себя Господом Богом. Это не обязывает меня вставать на колени.
Аналитик не отвёл взгляда: за Яковом придёт Дарина Воронова. Её имя вошло под рёбра тупым крюком. Тёмные волосы на белой подушке. Женский смех. Тонкие пальцы на моей щеке. Запах кофе и духов, от которого во сне мне становилось нечем дышать. Затем другие кадры, уже из досье: она передаёт Андрею документы, стоит рядом с Радичем, входит в здание за час до взрыва. Жена, предавшая меня. Женщина из обрывочных снов и подшитых бумаг, которую я ненавидел так сильно, что ненависть слишком часто напоминала голод.
Я отрезал: она не придёт. Аналитик возразил: ради сына — придёт. — Ради моего, по-твоему? Он выдержал мой взгляд: именно это Лис предлагал мне выяснить.
Лис ждал меня в кабинете, развалившись в моём кресле так свободно, словно уже примерял не мебель — власть. На столе лежала тонкая чёрная папка. Именно такие папки обычно весили меньше пистолета, но убивали куда больше людей.
— Ты задержался, — сказал он.
Я остановился напротив стола. Пальцы Лиса лежали на подлокотниках моего кресла. — Ты сел на моё место.
— А ты сегодня убил моего специалиста.
— Значит, мы оба позволили себе лишнее.
Лис поднялся. Медленно, без раздражения, с той стерильной аккуратностью, от которой мне всегда хотелось убедиться, есть ли у него под кожей кровь или вместо неё по венам течёт формалин.
Я напомнил, что человек нарушил приказ и избавил Лиса от проблемы с дисциплиной. Лис уточнил, что я избавил от жизни специалиста именно тогда, когда тот коснулся лица пленного.
— Совпадение. — Я говорил ровно, хотя сорванное «папа» царапнуло изнутри. Лис с вежливостью ловушки назвал ещё одно совпадение: я перевёл Якова Воронова в свой сектор.
Чужая фамилия должна была отделить мальчишку от меня. Не отделила. Я по-прежнему слышал его сорванное «папа» и чувствовал, как это слово скребётся изнутри, пытаясь вскрыть запечатанную память. Я назвал Якова ценным источником. Лис спросил, почему тогда я прекратил допрос.
— Потому что мёртвые источники говорят исключительно с идиотами и священниками.
Лис усмехнулся и подтолкнул папку: он предвидел моё любопытство. На первой странице лежало заключение генетической лаборатории: отцовство исключено. Рядом лежало решение об усыновлении. Одна бумага называла Дарину биологической матерью, другая — приёмной. Кто-то так торопился похоронить моего сына, что не успел согласовать собственную ложь. Я прочёл обе строки ещё раз, уже не потому, что не понимал их, а потому, что понял.
Я спросил, откуда образцы, прижимая темнеющее полотенце к ладони. Лис ответил, что мои образцы хранились после лечения, а кровь Якова взяли после задержания. Я поднял взгляд от подписи. — Без моего приказа? — Тишина закончила угрозу, но Лис напомнил: приказывать мог не только я. Лис не отступил, хотя воздух между нами уже звенел, как натянутая перед выстрелом проволока. Я потребовал подтвердить подлинность экспертизы. Лис кивнул на подписи.
— Я вижу бумагу. Подписи можно купить, печати украсть, лабораторию сжечь.
Лис чуть наклонил голову. — Вот оно. Одного слова хватило, чтобы ты начал защищать совершенно чужого мальчишку.
Я ответил, что защищаю способность думать. Лис возразил, что я защищаю то, что Вороновы вложили мне в голову. Они дали Якову мою фамилию, истории из прошлого и научили замечать слова, на которые я реагирую; такую привычку вырабатывают повторением, точными деталями и давлением на болевые точки.
Я снова посмотрел на фотографию в деле. Разбитое молодое лицо, тёмные брови, синие глаза и ненависть, слишком похожая на мою. Сходство могло быть случайностью, точные истории — подготовкой. Но моя реакция на бумажный стаканчик и мороженое была моей собственной. Или кто-то сумел заставить меня так думать.
— Даже если он не твой сын, то Дарина его родила и скрыла это под усыновлением. Для неё он всё равно кровный ребёнок другого мужчины. Оставалось заставить тебя считать его своим.
Слова о другом мужчине вошли под рёбра тупым крюком. Перед глазами вспыхнула Дарина: густые тёмные волосы, холодные светло-голубые, почти сиреневые глаза, тонкие запястья, губы, вкус которых иногда возникал в моих обрывочных снах, хотя ни одного поцелуя я вспомнить не мог. Рядом появилось лицо Стефана Радича из досье — слишком близко возле неё, слишком уверенно среди детей, которых я отказывался назвать своими.
— Кто его отец?
Лис перелистнул заключение, не торопясь встречаться со мной взглядом. — Она не назвала.
— Не спрашиваю, что сказала она. Спрашиваю, что выяснил ты.
— Пока ничего. — Я швырнул заключение на стол так, что скреплённые листы разъехались веером.
Один из листов скользнул к краю. Лис прижал его одним пальцем, даже не взглянув на два противоречащих друг другу документа. Это спокойствие разозлило меня сильнее любого ответа.
— Тогда твоя работа стоит меньше этой бумаги.
Лис не обиделся. Он вообще редко испытывал чувства, если их нельзя было использовать как оружие.
— Проведём повторную экспертизу, если хочешь. Результат не изменится.
— Образцы возьмут при мне.
— Как прикажешь. Но Яков — только первая часть проблемы.
Он открыл второй раздел. Фотографии, банковские переводы, записи переговоров, тела людей, погибших во время операций Вороновых. Среди снимков была Дарина в чёрном пальто. Она выходила из машины Андрея и держала в руках папку с маркировкой моего подразделения.
— Эти материалы представят на открытом процессе, — сказал Лис. — Дарина Воронова, Андрей, Радич и остальные ответят за терроризм, убийства и попытку государственного переворота.
— Открытом? — Я медленно поднял голову, уже угадывая, какое зрелище Лис собирался продать городу.
— Именно. Временный комитет новой власти уже согласовал состав трибунала и приговор. Им нужен не судья, а твоё лицо: ты доставишь обвиняемых, обеспечишь охрану, а после заседания исполнишь решение. Город должен увидеть, что Мёртвый не пощадил семью.
Я рассмеялся. Тихо, без радости. Я назвал это дешёвой драматургией: муж публично выносит приговор жене. Лиса устраивало, что постановка убедительна: откажусь — все решат, будто обработка Вороновых не снята и я по-прежнему принадлежу предавшей меня женщине.
Я сказал, что никому не принадлежу. Слова прозвучали тише угрозы и заставили Лиса перестать улыбаться. Ответ он бросил после паузы: — Тогда докажи.
Он знал, куда бить. Не в разум — в гордость. В ту искалеченную часть меня, которая предпочла бы умереть, чем позволить кому-то увидеть поводок, даже если поводок существовал только в чужих словах. Я листал материалы. Дарина передавала документы. Дарина входила в дом Радича. Дарина обнимала Якова. В каждом кадре отсутствовало начало и продолжение, но середина выглядела безупречной. Так заранее собирают приговор.
Я потребовал доставить Дарину живой и учитывать беременность в каждом движении: не бросать на землю, не бить в корпус, не давить на живот; после захвата — медик и акушерский осмотр.
Лис заметил, что суд без подсудимой потеряет выразительность. Я вжал ладонь в стол. — Не передёргивай. Живой и без повреждений. Он заверил: его люди умеют обращаться с пленными. Перед глазами возник мертвец у допросного стола.
— Сегодня я видел, как именно.
— Поэтому ты убил человека?
— Поэтому следующий, кто нарушит приказ, умрёт медленнее.
Лис прищурился и напомнил, что приказ я ещё не отдал. Я закрыл папку. В груди билось что-то тяжёлое, бешеное, не согласное ни с бумагами, ни с памятью, ни с моей собственной ненавистью. Если Дарина предала, я заставлю её смотреть мне в глаза, когда буду произносить приговор. Если нет — тот, кто подделал её вину, пожалеет, что не умер до моего возвращения. Я велел готовить публичный процесс. Лис улыбнулся.
— Я знал, что ты выберешь правильно.
Я остановил его: ещё не закончил. Он замолчал.
— Дарину берут мои люди. Доставляют непосредственно ко мне. Допрос провожу я. Никто не касается её, не разговаривает с ней и не входит в помещение без моего разрешения.
Лис назвал её обвиняемой, не моей собственностью. Я ответил: именно поэтому распоряжение должно его устраивать. Он прищурился. — Ты защищаешь её.
— Я сохраняю главную свидетельницу.
— Свидетельницу собственного предательства?
Он включил запись. На экране Дарина сидела напротив Андрея в полутёмной комнате и говорила о моём устранении. Звук пропадал, между фразами были помехи. Андрей накрыл её руку своей, и я почувствовал обычную ревность мужчины, которому недавно показали новую версию всего брака. Образ и желание оторвать ему пальцы говорили лишь о ревности, которую Захарский научился поворачивать против меня. Я спросил, когда сделана запись. Лис ответил: за два дня до взрыва. На вопрос о полной версии Лис пожал плечами: исходник повреждён.
