Если он действительно командовал этими людьми, значит, это он подвесил Глеба на цепь. Он позволил вырывать ему ногти. Он сделал нас мясом на собственном крюке.
И всё же где-то в самом жалком, детском, тщательно задушенном куске меня продолжала жить уверенность: если отец войдёт, всё закончится.
Я ненавидел себя за неё.
— Где убежище? — повторил мясник.
— Пошёл на хрен.
Ноготь оторвался.
Глеб закричал.
В этот раз громко. Его крик ударился о стены и вернулся ко мне эхом, раздробив остатки самообладания. Слёзы сами выступили из глаз — не от моей боли, а от бессилия. Я моргнул, но одна всё-таки сорвалась, прошла по содранной щеке, смешалась с кровью.
Мясник увидел и довольно облизнул губы.
— Плачешь, принц?
— От твоей тупости. Она физически мучительна.
Он подошёл и размазал слезу большим пальцем. Затем сунул окровавленный палец мне в рот.
— Оближи.
Меня затрясло. Не от страха — от унижения, такого густого, вонючего, что оно забило лёгкие. Хотелось откусить ему палец, но я понимал, чем это закончится для Глеба. Поэтому медленно провёл языком по чужой коже, чувствуя вкус собственной крови и слёз.
Мужчина засмеялся.
— Вот и молодец. Воронов всё-таки умеет быть послушным.
Я смотрел ему в глаза и улыбался разбитыми губами, пока внутри меня рождалось обещание. Я запомню его лицо. Каждый прыщ, каждую морщину, запах пота, форму зубов. Если выберусь, он будет жить долго. Намного дольше, чем захочет.
— А теперь скажи адрес.
— Наклонись ближе.
Он приблизился, уверенный, что победил.
Я плюнул ему в лицо.
Удар был такой силы, что стул снова опрокинулся. На этот раз голова ударилась о бетон. Мир погас, вернулся красными волнами, и сквозь них я услышал, как Глеб матерится, как его бьют, как хрустят, кажется, мои собственные рёбра.
— Хватит, — раздался за дверью спокойный голос.
В комнате стало тихо.
Даже боль на секунду притихла вместе со всеми.
Меня подняли. Я повис на ремнях, силясь сфокусировать взгляд. Сначала увидел чёрные ботинки. Затем длинные ноги, форму без единой складки, сильные руки в тонких кожаных перчатках.
Сердце остановилось.
Нет. Оно не разбилось — для этого требовалась хотя бы секунда. Оно просто прекратило существовать, оставив в груди пустую дыру, через которую хлынул ледяной воздух.
Максим Воронов стоял в дверях.
Мой отец.
Коротко остриженные тёмные волосы, чисто выбритые жёсткие скулы, прямой нос и тонкий белый шрам у виска. Высокий, невыносимо красивый той хищной мужской красотой, от которой когда-то женщины забывали имена, а враги — последние молитвы. Он казался моложе и одновременно старше, будто с лица соскоблили прожитые с нами годы, но оставили все пережитые смерти. И глаза. Его проклятые синие, как васильки под ясным небом, глаза, которые я узнавал бы даже в аду. Только теперь в них не было ни ярости, ни любви, ни привычной насмешки. Ничего, что принадлежало моему отцу.
Он посмотрел на Глеба, на оторванный ноготь, на меня. Взгляд скользнул по лицу, задержался на крови и прошёл дальше.
Не узнал.
Я ждал этой встречи, ненавидел её, представлял тысячи раз, что скажу, как ударю его, как потребую объяснений за мать, за нас, за каждую ночь, когда она захлёбывалась слезами, а я лежал рядом и делал вид, что сплю. Но сейчас внутри меня выл маленький мальчик, беззаветно влюблённый в отца. Он рвался наружу, хотел позвать, броситься к нему, спрятаться за его спиной и поверить: папа пришёл, теперь нас никто не тронет.
Мне стало так стыдно, что захотелось сдохнуть прямо на этом стуле.
Отец подошёл к мужчине с плоскогубцами.
— Кто разрешил использовать инструменты?
— Они молчат.
— Я спросил, кто разрешил.
— Никто, но я решил…
Максим сломал ему шею одним движением.
Хруст прозвучал негромко, почти буднично. Тело упало возле ног Глеба. Плоскогубцы звякнули о бетон.
Я смотрел на отца и чувствовал, как надежда снова поднимает голову. Жалкая, изуродованная, но живая.
— Пленных не калечить без моего приказа, — Максим снял испачканную перчатку и бросил её на мертвеца. — Если человек не понимает приказ с первого раза, второй ему уже не потребуется.
Он направился ко мне.
Каждый его шаг вколачивал меня глубже в стул. Я чувствовал знакомый запах сигар, кожи и горького парфюма. Запах отцовского кабинета. Запах дома, которого больше не существовало.
Максим остановился совсем близко.
— Имя.
Я рассмеялся. Смех получился мокрым, почти похожим на рыдание.
— Серьёзно?
Он ударил меня по разбитой скуле. Не сильно по сравнению с остальными, но именно этот удар оказался самым болезненным. Потому что я знал эту ладонь. Она лежала у меня на плече на семейных фотографиях, вправляла сломанный нос, держала затылок, когда отец говорил, что мужчина имеет право бояться, но не имеет права позволять страху принимать решения.
— Имя.
— Яков Воронов.
Ничего.
Даже ресницы не дрогнули.
— Возраст.
— Сам посчитай. Ты присутствовал при моём зачатии.
Один из карателей хмыкнул. Максим не обернулся, но смех мгновенно оборвался.
Он наклонился, упираясь ладонями в подлокотники. Его глаза оказались напротив моих.
— Где Дарина Воронова?
— Найди. Ты же всегда находил её. Даже когда она сама не хотела, чтобы её нашли.
В синеве что-то дрогнуло.
Я рванулся к этой трещине всем существом.
— Посмотри на меня. Не как на пленного. Нормально посмотри. Ты говорил, что я слишком похож на тебя. Мать радовалась, тебя это бесило, а я ненавидел, когда вы обсуждали моё лицо, будто меня рядом нет.
— Заткнись.
— Ты учил меня стрелять. Сломал мне нос, когда я полез за тобой на тренировку. Сам вправлял, потому что к врачу везти было стыдно.
— Заткнись.
— Ты называл меня Яшей только тогда, когда боялся за меня.
Его пальцы сжались на металле. Сжались так сильно, что побелели костяшки.
Он слышал.
Не помнил — но слышал где-то глубже памяти, в крови, в костях, в той части себя, которую невозможно вырезать препаратами и приказами.
Максим резко выпрямился.
— Уведите второго.
Каратели сняли Глеба с цепи. Он рухнул им на руки, но нашёл силы поднять голову.
— Не верь ему, Яш, — прохрипел он. — Что бы он ни сказал.
Я смотрел только на отца.
Он развернулся к двери.
И тогда проклятый мальчик внутри меня победил. Разорвал взрослого, злого, давно никому не доверяющего Якова Воронова и вырвался наружу одним словом:
— Пап.
Максим застыл.
По моему лицу снова потекли слёзы. Я ненавидел их, ненавидел себя, ненавидел его за то, что именно перед ним я опять стал ребёнком, который просыпался от каждого шороха и ждал, что отец вернётся.
— Папа, посмотри на меня.
Он повернул голову медленно, словно преодолевал сопротивление собственного тела. На одно бесконечное мгновение я увидел в его глазах боль. Такую оглушительную, такую живую, что меня пронзило ею от горла до паха. Но почти сразу её затопила ярость.
— Мой сын погиб много лет назад.
В эту секунду во мне умер тот мальчик.
Не красиво, не тихо. Он захлебнулся кровью, сдох у ног собственного отца и оставил после себя только осколки, режущие внутренности на каждом вдохе.
Максим вышел, не оглянувшись.
Я смотрел на закрывшуюся дверь и смеялся, пока смех не превратился в вой, а вой — в беззвучные судороги, от которых ломило кости. Я больше не пытался спрятать слёзы. Пусть смотрят. Пусть наслаждаются. Они только что увидели, как человека можно выпотрошить без ножа.
Отец не вспомнил меня.
Но он испугался.
А значит, где-то внутри этого мертвеца мой отец всё ещё был жив.
И я собирался вытащить его наружу, даже если для этого придётся вскрыть Зверя от горла до живота собственными руками.
Глава 2
Чужое слово шло за мной по коридору, как пуля, которая почему-то не пожелала убить сразу и теперь медленно проворачивалась в черепе, размалывая кость, память и то проклятое место внутри, где у нормальных людей, наверное, находилась душа.
Папа.
Я не обернулся. Не ускорил шаг. Не позволил ни одному из бойцов, вытянувшихся возле стальных дверей, увидеть, как под чёрной тканью рубашки между лопаток выступил холодный пот, а пальцы правой руки свело такой судорогой, будто они всё ещё помнили маленькую ладонь, которую когда-то держали. Когда-то — слово для слабых. Для тех, кто живёт прошлым, потому что в настоящем у них не осталось ничего, кроме собственных могил. Моё прошлое сгорело вместе со зданием, из которого меня вытащили без имени, без лица и почти без половины костей; врачи собрали меня на металлические пластины, Лис подарил новую биографию, а я заплатил ему преданностью, потому что долг — единственное чувство, которое не требует памяти.
Но мальчишка знал про сломанный нос.
И назвал меня папой так, словно это было не обращение, а последний патрон, который он всадил мне прямо в сердце.
Я вошёл в умывальную, запер дверь и вцепился ладонями в края раковины. Из зеркала на меня смотрел высокий мужчина с коротко остриженными тёмными волосами, жёсткими скулами и белым шрамом у виска, уродующим правильную, слишком спокойную красоту лица. Женщины называли её хищной. Мужчины — опасной. Я называл её удобной маской, потому что никто не задаёт лишних вопросов человеку, который выглядит так, словно ответы ему давно наскучили и он предпочитает выбивать их из других.
— Мой сын жив, — сказал я отражению.
