— Ты считаешь меня больным?
«Я считаю тебя раненым».
— Разницы нет.
«Для палача — нет. Для жены — есть».
Лист разлетелся на четыре части.
Она вздрогнула, но не отвела взгляда. Я чувствовал себя человеком, который режет чужую кожу и почему-то обнаруживает раны на собственном теле. Каждый клочок бумаги падал между нами, а внутри отзывался необъяснимой ломотой, словно я уничтожал не манипуляцию обвиняемой, а куски собственной памяти.
— Сколько у тебя детей?
Дарина напряглась.
«Ты знаешь».
— Хочу услышать твою версию.
«Версия бывает у следствия. У матери есть дети».
— Яков — твой сын?
«Мой».
— Ты его родила?
Её лицо побелело ещё сильнее. Она написала крупно: «Я ЕГО ВЫРАСТИЛА».
— Это не ответ.
«Это единственный ответ, который имеет значение».
Я смял лист, но не порвал сразу.
— Он утверждает, что его отец — я.
«Потому что это правда».
— Анализ исключил отцовство.
«А сердце?»
Я разорвал бумагу так резко, что край полоснул палец. Выступила кровь.
Дарина мгновенно потянулась ко мне. Я перехватил её запястье прежде, чем ладонь коснулась моей руки.
— Сиди.
Она посмотрела на тонкую красную линию у меня на пальце, потом на синяки у себя на шее и горько улыбнулась. Сравнение было унизительным: я защищался от её заботы после того, как не защитил её от пытки.
— Кто отец остальных детей? — спросил я.
В серо-голубых глазах вспыхнул гнев.
«Ты».
— Всех?
«Да».
— Стефан Радич?
Она с силой вдавила ручку в бумагу: «НЕ ОТЕЦ».
— Но был рядом с тобой.
«Пока тебя считали мёртвым».
— Спал с тобой?
Ручка остановилась. Она подняла на меня взгляд, в котором появилось не смущение — презрение.
«Это относится к обвинению во взрыве?»
— Относится к достоверности свидетельницы.
«Нет. Это относится к ревности мужа».
Я уничтожил лист, но поздно. Фраза уже вошла под кожу. Представление о чужих руках на её талии, чужом рте на губах, которые моё тело помнило во сне, вызвало такую ярость, что ломило кости пальцев. Мне пришлось разжать кулак.
Дарина увидела.
«Факты снова ревнуют?» — написала она.
Я выхватил бумагу.
— Ты пытаешься вызвать физиологическую реакцию и выдать её за доказательство прошлого.
Она написала на новом листе: «Нет. Я пытаюсь показать, что прошлое уже внутри тебя».
Я порвал.
«Почему ты носишь мой лист во внутреннем кармане?»
Рука сама дёрнулась к груди. Ошибка. Её взгляд мгновенно стал мягче.
Вчерашняя записка лежала там с ночи: «Я никогда тебя не предавала». Я сказал себе, что сохранил улику. Потом — образец почерка. Потом перестал придумывать объяснения и просто не смог выбросить.
— Следственный материал.
Она протянула ладонь, требуя вернуть.
— Нет.
«Почему?»
— Потому что он принадлежит делу.
«Лжёшь».
Лист порвался с неприятным сухим треском.
Дарина закрыла глаза. Впервые за весь допрос её выдержка дала трещину: подбородок задрожал, пальцы сжались вокруг ручки, по щеке скользнула слеза. Она быстро стёрла её, будто стыдилась подарить мне даже это доказательство боли.
— Наконец, — сказал я жестче, чем хотел. — Настоящая реакция.
Она долго смотрела на меня, затем написала: «Ты хотел слёз? Возьми. Я пятнадцать лет плакала над твоей могилой. Для тебя хватит».
Я прочитал дважды.
— Где тело?
«Мне не отдали».
— Тогда почему поверила в смерть?
«Потому что показали доказательства. Такие же убедительные, как ты показываешь мне сейчас».
Рука с листом замерла. Она заметила, как фраза попала, и не отвела глаз.
— Ты сравниваешь моё расследование с заговором?
«Я сравниваю нашу доверчивость».
Я порвал записку. Потом следующую, где она написала о закрытом гробе. Следующую — о рубашке, положенной вместо тела. Следующую — о детях, которые ждали моего возвращения. Я уничтожал каждое объяснение, потому что, пока бумага оставалась целой, слова обладали формой, весом, возможностью стать правдой. Обрывки были безопаснее.
Дарина писала быстрее. О том, как вернулась к горящему штабу. Как искала меня среди обломков. Как Андрей тащил её силой, а она вырывалась. Как Стефан помог вывести раненых, но не заменил мужа. Как Яков рос с моими жестами, не зная, откуда они. Как Тая впервые спросила, почему у неё мои глаза. Как Марк ненавидел фотографии, потому что на них я оставался молодым, а дети взрослели без меня.
Я рвал.
Она писала.
Я развернул к ней фотографию уничтоженного убежища.
— Здесь погибли двенадцать человек. Трое служили со мной до взрыва. Ты знала их имена?
Дарина долго рассматривала снимок, затем написала: «Сергей Малинин. Олег Рудов. Тимур Сафиуллин».
Я замер. В отчёте были указаны только фамилии.
— Откуда?
«Я помогала вытаскивать тела».
— Удобный способ узнать погибших.
Она прижала ручку к бумаге так сильно, что побелели пальцы: «У Сергея была фотография дочери в нагрудном кармане. Олег ещё дышал и просил передать жене, что не испугался. Тимур умер у меня на руках, пока я зажимала рану».
Я видел эти фотографии в закрытом архиве. Видел заключения, где время смерти совпадало с её словами. Но архив мог быть украден, сведения — переданы. Для каждой правды находилось безопасное объяснение, если достаточно сильно боишься ей поверить.
— И при этом ты защищаешь Вороновых, которые организовали нападение.
«Я защищаю тех, кто не виноват».
— Решила заменить собой суд?
«Нет. Пытаюсь вернуть суду зрение».
Я порвал лист.
Она написала: «Ты всегда ненавидел слепое подчинение».
— Ты рассказываешь мне, что я любил и ненавидел, будто составляешь инструкцию к оружию.
«Я напоминаю человеку, кем он был».
— А если этого человека никогда не существовало?
Ручка остановилась. Дарина подняла глаза, и в них появилась такая боль, что меня вывернуло до мурашек вдоль позвоночника.
«Тогда кого я любила?»
— Возможно, собственную выдумку.
Она написала медленно: «Выдумка не держала меня за волосы, когда меня тошнило во время беременности. Не спала на полу возле детской кроватки. Не учила Якова завязывать шнурки. Не плакала, думая, что я не вижу».
— Я не плачу.
«Плакал. Один раз. Когда решил, что не достоин детей».
Я разорвал бумагу, но пальцы задрожали. В голове вспыхнула белая детская комната, маленькая ладонь, зажатая в моей, и влажное тепло на щеке. Образ был слишком коротким, чтобы стать воспоминанием, слишком настоящим, чтобы считать фантазией.
— Что ты со мной делаешь?
Дарина побледнела. Написала: «Ничего. Ты вспоминаешь».
— Не произноси это как победу.
