Так что я остался жить. Я повернул обратно к вилле, и в итоге меня просто вытошнило от пережитого стресса.
Разговоры сквозь время – часть первая
ПРОШЛЫЙ Я: Хочу умереть.
НЫНЕШНИЙ Я: Но ты не умрешь.
ПРОШЛЫЙ Я: Это ужасно.
НЫНЕШНИЙ Я: Нет. Это замечательно. Поверь.
ПРОШЛЫЙ Я: Я не справляюсь с болью.
НЫНЕШНИЙ Я: Знаю. Но придется справиться. И эта игра стоит свеч.
ПРОШЛЫЙ Я: Почему? Что, будущее настолько радужное?
НЫНЕШНИЙ Я: Нет. Разумеется, нет. Жизнь не бывает идеальной. Меня все равно временами накрывает депрессивное настроение. Но мне лучше. Боль уже не бывает настолько сильной. Я разобрался в себе. И я счастлив. Прямо сейчас я счастлив. Буря заканчивается. Верь мне.
ПРОШЛЫЙ Я: Не верю.
НЫНЕШНИЙ Я: Почему?
ПРОШЛЫЙ Я: Потому что ты – из будущего, а у меня нет будущего.
НЫНЕШНИЙ Я: Я же тебе только что объяснил…
Таблетки
Я несколько дней толком не ел. Я не замечал голода из-за всей той дряни, которая происходила с моим телом и разумом. Андреа велела мне поесть. Пошла к холодильнику и принесла пакетик готового гаспачо.
– Пей, – сказала она, открутила крышечку и подала мне суп.
Я глотнул. И в тот же миг, едва распробовав, я вдруг осознал, насколько проголодался, так что глотнул еще. Я выпил примерно половину пакетика, а потом выбежал на улицу, и меня снова вырвало. Полагаю, рвота после готового гаспачо «Дон Симон» не может считаться самым достоверным в мире признаком болезни, но Андреа не собиралась рисковать.
– О господи, – сказала она. – Поехали.
– Куда? – спросил я.
– В больницу.
– Меня там будут пичкать таблетками, – возразил я. – А я не могу глотать таблетки.
– Мэтт. Таблетки тебе нужны. Ты сейчас не в том положении, чтобы отказываться от таблеток. Мы едем, окей?
Я тут поставил вопросительный знак, но, вообще-то, не могу сказать, что это был именно вопрос. Не знаю, что я тогда ответил, но знаю, что в больницу мы поехали. И что мне выдали таблетки.
Доктор осмотрел мои руки. Они тряслись.
– Как долго длился ваш приступ паники?
– Да он и не прекращался. У меня сердце все еще выскакивает. И мне не по себе.
«Не по себе» не было даже приблизительным описанием. Хотя не припоминаю, чтобы я еще что-то объяснял. Речь вообще стоила мне огромных усилий.
– Это адреналин, вот и все. Что у вас с дыханием? Вы слишком интенсивно дышали?
– Нет. Просто что-то с сердцем. Я дышу как-то… не так… и мне везде нехорошо.
Он прислушался к моему сердцу. Прижал мне два пальца к груди. Потом перестал улыбаться.
– Вы принимаете наркотики?
– Нет!
– Раньше принимали?
– Было дело, пробовал. Но на этой неделе – нет. Я, правда, много пил.
– Vale, vale, vale[4], – сказал доктор. – Вам нужен максимум диазепам[5]. Больше я вам ничего не могу предложить, – это звучало весьма внушительно – с учетом того, что реплика была от доктора из страны, где диазепам продается запросто, как парацетамол или ибупрофен. – Он вам поможет. Честное слово.
Я лежал и представлял, что таблетки работают. В какой-то момент паника будто бы уменьшилась до состояния просто сильной тревоги. Но этот миг условного расслабления вызвал новый приступ паники. И дальше – лавина. Все вдруг как будто резко отодвинулось от меня – как в сцене из «Челюстей», когда Броуди сидит на пляже и внезапно замечает акулу. Я лежал на диване, но меня в буквальном смысле куда-то уносило. Словно смывало дальше и дальше, прочь от реальности.
Убийца
В наши дни самоубийство – в том числе в Великобритании и Штатах – является наиболее частой причиной смерти: каждый сотый умерший покончил с собой.
Согласно данным Всемирной организации здравоохранения, суицид убивает чаще, чем рак желудка, цирроз печени, колоректальный рак, рак груди и болезнь Альцгеймера. А поскольку большинство тех, кто совершает суицид, страдает от депрессии, именно депрессия является самой смертоносной болезнью на планете. Она убивает больше людей, чем все виды насилия – войны, терроризм, домашнее насилие, разбойные нападения и перестрелки – вместе взятые.
Самое поразительное, что депрессия является настолько тяжелым недугом, что из-за нее люди убивают сами себя так, как не делают при других заболеваниях. И при этом многие до сих пор не считают, что депрессия – это настолько страшно. Если бы они так не думали, то не говорили бы всего того, что осмеливаются говорить.
Вещи, которые говорят людям с депрессией и не говорят людям с другими жизнеугрожающими состояниями:
– Да брось. Ну да, я знаю, что у тебя туберкулез, но могло бы быть и хуже. Никто же не умер.
– Да, я знаю, колоректальный рак – это тяжело, но попробуй поживи с человеком, который им болеет. Елки-палки. Кошмар.
– О, Альцгеймер? Ага, давай, расскажи мне. У меня он постоянно бывает.
– У всех временами случается проказа.
– А, менингит. Так ты просто возьми себя в руки.
– Да, да, у тебя нога горит, но неужели, если ты будешь постоянно о ней говорить, это тебе как-то поможет?
– Ладно. Ладно. Согласен. Да, у тебя не раскрылся парашют, и ты теперь падаешь со скоростью сто пятьдесят миль в час. Но есть же и плюсы. Ты вообще мог бы оказаться в Америке, а там вечно какие-то перестрелки.
Отрицательный эффект плацебо
Я был идиотом.
Я пошел окружной дорогой.
Мой путь к уверенному выживанию не был ни быстрым, ни легким, ни целесообразным. Что мне стоило бы сделать – это, разумеется, не позволять от меня отмахиваться. Я должен был настаивать. Я должен был подбирать подходящие лекарства. Я должен был начать терапию. Я должен был более вдумчиво разобраться, что же происходит в моей голове. Но я не стал. Долгое время даже не пытался.
Например, я только через двадцать лет – когда началась ковидная пандемия – начал общаться с психотерапевтом на регулярной основе, раз в неделю. Именно он помог мне протрезветь, когда я в очередной раз сорвался. Затем я выяснил – когда психотерапевт порекомендовал мне обратиться к психиатру, – что я не нейротипичен. Еще в школе считалось, что у меня есть некоторые «особые потребности» в определенных сферах, но только в сорок лет мне поставили диагнозы «аутизм» и «СДВГ» и я наконец понял, о каких особых потребностях шла речь. И мне оставалось только гадать, каким объемом депрессии и паники я обязан эмоциональному выгоранию из-за постоянных безуспешных попыток вписаться в окружающий мир.
В общем, когда психотерапевт был мне нужен, я к нему не обращался. Я звонил по телефонам доверия. Ходил к врачу. Как-то так. Если честно, терапию мне и не предлагали, да я и не мог бы ее себе позволить: ограниченный и привилегированный доступ к терапии – это катастрофическая проблема, выходящая далеко за пределы Великобритании. К тому же из-за своей агорафобии я вряд ли бы согласился даже на бесплатную (и на вообще любую) терапию. Каждый выход из дома выматывал меня, как будто я пробегал два марафона подряд. И я не преувеличиваю. Вот что, по-моему, людям особенно трудно понять. Когда ты болен, тяжело не только обратиться за помощью, но и добраться до нее. Есть финансовые, экономические, психологические, социальные барьеры, и все их нужно как-то преодолеть, как-то с ними разобраться.
Причем то же самое происходило и с лекарствами. Это сейчас я спокойно отношусь к препаратам. Нужно принять таблетку – например, от головной боли или СДВГ, – я иду и принимаю. А в те времена у меня была аллергия на саму перспективу принимать лекарства. Надо было бы изучить вопрос глубже, но после печального опыта с диазепамом я не стал этого делать. И если уж совсем начистоту – то я, оглядываясь назад, даже не вполне уверен в том опыте.
В книге «Обман в науке» Бен Голдакр указывает, что «эффекту плацебо подвержены все, в том числе и вы. Ваше тело обманывает ваш разум. Вам нельзя доверять»[6]. Это правда, причем она работает в обе стороны. В худшие из времен, когда депрессия и паническое расстройство одновременно были со мной ежедневно и круглосуточно, меня пугало все на свете. Я в буквальном смысле пугался собственной тени. Если я достаточно долго смотрел на что-нибудь – туфли, подушку, облако, – то в какой-то момент начинал видеть внутри этого объекта зло, отрицательную энергию, и живи я в более суеверную эпоху, то решил бы, что это Дьявол. Но больше всего я боялся, что препараты, или что угодно еще (алкоголь, нехватка сна, внезапная новость, массаж или слово «Ибица»), могут изменить состояние моего сознания.
Позднее, когда тревога чуть отступала, я регулярно начинал увлекаться алкоголем. Этой мягкой и теплой подушечкой между тобой и реальностью, на которой так уютно устраиваешься, что совсем забываешь о грядущем похмелье. После важных встреч я как-то вдруг оказывался в баре, пил там в одиночку весь вечер и едва успевал на последний поезд до дома. Но в 1999 году я был весьма далеко от возвращения к этому относительно приемлемому уровню ненормальности.
Ирония в том, что именно в упомянутый период мне сильнее всего было нужно, чтобы работа моего мозга наладилась, но при этом активно вмешиваться в эту работу мозга мне не хотелось. Не потому, что я не хотел улучшений, а потому, что я не особо верил в возможность улучшения – или в то, что оно вероятнее ухудшения. А ухудшение пугало. И поэтому я застрял в совершенно пессимистической убежденности насчет своего мозга, что любая таблетка может разве что ухудшить мое самочувствие. Так что я стараюсь искать что-то оптимистичное в своих записках. Потому что пессимизм не только однажды чуть не убил меня, но также был ошибочной позицией.
И да, мне кажется, проблема отчасти заключалась именно в отрицательном эффекте плацебо противотревожных препаратов. Я принимал диазепам и впадал в панику, а как только лекарство начинало давать даже малейший эффект, паника усиливалась. Даже если эффект был положительным. Так что дело было не в таблетках. Как минимум – у меня не было способа проверить, в таблетках ли. Потому что причина была во мне.
Под дождем без зонтика
В общем, антидепрессанты и противотревожные препараты в то время нагоняли на меня страх. На меня в целом все нагоняло страх. Причем оттого, что их названия – флуоксетин[7], венлафаксин[8], пропранолол[9], зопиклон[10] – напоминали имена киношных злодеев, было ничуть не легче.
Единственные таблетки, которые я принимал и от которых мне становилось немного лучше, были снотворным. Всего одна упаковка: мы купили ее еще в Испании, где все аптекари носят обнадеживающие белые халаты и разговаривают как настоящие врачи. Кажется, таблетки назывались дормидин[11]. Заснуть они мне не помогали, но я хотя бы мог бодрствовать без всепоглощающего ужаса. Или хотя бы чуть отстранясь от этого ужаса.
Снотворное помогло мне хоть как-то собраться, чтобы уехать домой. Я помню наш последний день в Испании. Я сидел за столом и молчал, а Андреа объясняла ребятам, с которыми мы жили и работали, Энди и Доуну, что мы возвращаемся домой.
Они были приятными людьми. Нравились мне. С ними всегда было легко, хотя мне и казалось, что мы из разных миров. Они были богаче, старше, вечно зависали со знаменитостями. Видимо, там я просто чувствовал себя не в своей тарелке, особенно после целой зимы дрянных подработок в телемагазине после универа. Андреа же пользовалась у них уважением. Причем вполне заслуженно. У меня была пара-тройка полезных навыков, которые сгодились бы для работы, но самооценка к ним не относилась. К тому же я слишком много пил. А вот Андреа была полезной. Работала у них офис-менеджером. Именно поэтому Энди и Доун разрешили нам у них жить (правда, только в последнее лето – первый год мы снимали дешевую квартирку с тараканами в Сан-Антонио). Так что хоть нам и мало платили, но у нас имелось жилье. Причем гораздо лучше, чем любое, которое нам было по карману. Возможно, этот факт тоже подогрел мой комплекс неполноценности – что мы жили в таком месте, которое не могли себе позволить, и это была совершенно не моя заслуга.
Они устраивали крупнейшую серию мероприятий на Ибице – «Манумиссию» – которая начиналась как маленькая вечеринка в гей-квартале Манчестера несколько лет назад, а в итоге превратилась в нечто вроде средиземноморской «Студии 54»[12]. К 1999 году она стала эпицентром клубной культуры, притягивающим клабберов со всей Европы. Место было стопроцентно инклюзивное: там, под одной крышей, собирались представители всех полов, классов, национальностей и сексуальных ориентаций. Простые работяги из маленьких городишек вроде моего тусовались вместе со старыми хиппи, дрэг-квин и модниками из Лондона и Парижа. Цирк единения, ныне вымерший, когда всем хотелось на танцпол, а не в VIP-зону. Возможно, все это было утопией для искусственно измененного состояния сознания, но ощущалась она как идеальный праздник. И при том что я был человеком скромным, привязанным к распорядку и рутине, меня втянуло в этот демонстративный эскапизм. Когда-то мне казалось, что я попал в рай. Теперь одна лишь мысль о потоках музыки и толпах тусовщиков казалась кошмаром.
Но Энди и Доун не хотели, чтобы Андреа уезжала:
– Почему вы не можете остаться? С Мэттом все будет в порядке. Выглядит он нормально.
– Не нормально, – отвечала Андреа. – Он болен.
Я не был – по крайней мере, по стандартам Ибицы – наркоманом. Я иногда мог покурить марихуаны или занюхать дорожку кокаина, а в юности пробовал экстази, грибы и амфетамин. Я всегда как будто хотел выйти за пределы своего сознания, занимаясь этим неосознанным самолечением, или же как-то заполнить дыру на месте самооценки, или компенсировать те свои состояния и отклонения, о которых сам не знал.
Я все-таки был в большей степени алкоголиком. Вечным студентом, который все время проводил в уличном киоске по продаже билетов, читал всякие легкие романы (подрабатывая продавцом билетов, я познакомился с одним фокусником из Ливерпуля по имени Карл, и он принес мне несколько романов Джона Гришэма в обмен на Маргарет Этвуд и Ницше) и подбухивал. Но я не принимал наркотиков и не пил ничего алкогольного в тот день, когда мне стало плохо. Я вообще до этого целый месяц не прикасался к наркотикам – правда, накануне я выпил, но немного. Всего бутылку вина. Но при этом я бы очень хотел не пить ничего крепче кофе, всю свою жизнь. Я жалел обо всех выпитых за последний месяц бутылках «Винья Сол» и стаканах водки с лимоном, обо всем, что вдохнул через нос, о каждой сунутой в рот таблетке МДМА, обо всем, что выкурил, о том, что нормально не завтракал и недостаточно спал.
– На больного он не похож.
У Доун на лице еще сверкали блестки после неизвестно где проведенной ночи. Эти блестки меня тревожили.
– Простите, – слабо выдавил я, сожалея, что моя болезнь не особо заметна.
Чувство вины прилетело ударом молота.
Я принял еще одну таблетку снотворного, потом дневную дозу диазепама, и мы поехали в аэропорт. Вечеринка закончилась – окончательно и бесповоротно. А с ней, как мне казалось, и моя жизнь.
Жизнь
За семь месяцев до того, как проглотить первую таблетку диазепама, я сидел в офисе одного рекрутингового агентства в центральном Лондоне.
– Как вы себе представляете дальнейшую жизнь? – спросила агент.
У нее было вытянутое и серьезное лицо, как у статуй с острова Пасхи.
– Не знаю.
– Видите ли вы себя в продажах?
– Возможно, – соврал я.
У меня было легкое похмелье. (Мы жили рядом с пабом. Три пинты светлого и один-два «черных русских» были моим ежевечерним стандартом.) Я очень смутно представлял себе дальнейшую жизнь, но работа в продажах в мои планы точно не входила.
– Если честно, ваше резюме дает о вас весьма туманное представление. На последнее назначенное вам собеседование вы не смогли явиться по причине болезни…
Я тогда надел костюм и галстук, но не смог даже зайти в рекламное агентство из-за сильнейшей тревоги и низкой самооценки, поскольку был уверен, что эта должность слишком хороша для меня – что у меня нет к ней способностей, что я выгляжу, разговариваю и веду себя совершенно неправильно, – хотя я любил рекламу, постоянно придумывал какие-то рекламные ролики. Сейчас я задним числом думаю: с учетом того, что от страха я даже был не в состоянии позвонить в дверь, как я мог не догадываться о своих ментальных проблемах?
– А ваша магистратура в равной степени как отталкивает, так и привлекает работодателей. Но сейчас апрель. Не сезон выпускных. Так что мы обязательно должны вам что-то подобрать.
И она была права.
Дружеский треп
Меня взяли продавать рекламные площади – если точнее, то продавать рекламные площади продавцам рекламных площадей – в «Пресс-газету» в Кройдоне. Моим начальником стал австралиец по имени Иэн, он же и разъяснил мне основы продаж.
– Ты знаешь, что такое ВИЗА?
– Банковская карта?
– Чего? Нет. ВИЗА. Внимание, Интерес, Запрос, Активность. Четыре этапа телефонного разговора. Сперва завоевываешь внимание собеседника, потом вызываешь интерес, потом помогаешь ему сформулировать запрос, а потом он предпринимает активные действия для его выполнения.
– Понял.
А потом он ни с того ни с сего заявил:
– У меня гигантский пенис.
– Что?
– Видишь? Твое внимание я уже привлек.
– То есть мне надо говорить про пенис.
– Нет же. Я для примера.
