– Ясно, – ответил я и уставился в окно на тусклое серое кройдонское небо.
На самом деле, я так и не подружился с Иэном. Да, он звал меня «присоединиться к парням» в обед, а потом на пинту пива и партию в бильярд. Они все сально шутили, обсуждали футбол и унизительно отзывались о своих подружках. Отвратительно. И весь этот дружеский треп, и все это дерьмо. Мне лет с тринадцати не бывало так неловко в компании. План – у нас с Андреа – был такой: как-то так разобраться с нашими жизнями, чтобы не пришлось следующим летом снова ехать на Ибицу. Но однажды в обеденный перерыв я ощутил внутри такую тоску, будто мне на душу набежала туча. Я в буквальном смысле не смог бы вынести еще час звонков каким-то людям, которые не хотят, чтобы им звонили. Я ушел с работы. Просто встал и вышел. Я был неудачником. Я облажался. У меня не было никаких перспектив. Я скользил по наклонной, подставляясь болезни, которая уже поджидала меня в сумраке. Но я этого не осознавал. Или не принимал во внимание. Я просто думал о побеге.
Бесконечность
Человеческое тело больше, чем кажется.
Новейшие исследования в науке и технике подтверждают, что на самом деле физическое тело – это целая вселенная. Каждый человеческий организм состоит из примерно тридцати триллионов клеток. В каждой из этих клеток примерно такое же количество атомов. То есть – множество отдельных частиц.
Однако бо́льшую часть времени мы не ощущаем эту почти бесконечность своей физической структуры. Мы воспринимаем свою физическую сущность упрощенно, крупными деталями – ноги, руки, кисти, ступни, торс, голова. Плоть, кости.
Нечто похожее происходит и с нашим разумом. Чтобы справиться с самим существованием, он все упрощает. Сосредотачивается на одном явлении за раз. А депрессия – это как квантовая физика мыслей и чувств. Она раскрывает то, что обычно скрыто. Она препарирует и тебя, и то, что ты всегда знал. И оказывается, что мы не только состоим из материи вселенной, но также обладаем ее широтой и сложностью. Возможно, эволюционные психологи правы. Мы, люди, слишком развиты. Цена за то, чтобы стать первым видом, достаточно разумным для понимания космоса, может заключаться в способности также ощутить всю тьму этой безграничной вселенной.
Надежда, которая не сбылась
Мои родители встретили нас в аэропорту. Они стояли и ждали – усталые, счастливые и встревоженные одновременно. Мы обнялись. Поехали домой.
Мне стало лучше. Мне стало лучше. Я оставил своих демонов на Средиземноморье, и меня отпустило. Я все еще пребывал под действием снотворного и диазепама, но они мне больше не были нужны. Мне просто нужно было домой. Мне нужны были мама и папа. Да. Мне стало лучше. Меня еще немного потряхивало, но в целом стало лучше. Мне стало лучше.
– Мы так беспокоились, – сказала мама, и потом добавила еще восемьдесят семь вариаций на эту же тему.
Она обернулась с пассажирского сиденья, посмотрела на меня и улыбнулась, и эта улыбка вышла какая-то кривая, а в маминых глазах стояли слезы. И тут я все почувствовал. Это бремя матери. Бремя того, что я – неудавшийся сын. Бремя обращенной ко мне любви. Бремя того, что я всех разочаровал. Бремя того, что я – надежда, которая должным образом не сбылась.
Люди должны это понять. Когда говорят о самоубийстве, люди считают, что это эгоистично, потому что рядом всегда есть те, кто тебя любит. Но депрессия все извращает. Мне чертовски повезло, что у меня такие родители и партнерша. Я не представляю, как бы справился без них. Просто не представляю. У многих нет рядом таких людей. Они были не идеальны, не всегда скрывали раздражение, могли временами тупить, не были экспертами – но они были рядом. Даже при наличии финансовых проблем родители внятно дали понять, что мы можем какое-то время пожить под их крышей. У них самих хватало сложностей – и рабочих, и обычных бытовых, это было никак не скрыть, но они были рядом. И теперь, пусть даже задним числом, я безгранично им за это благодарен.
Однако депрессия может перевернуть вверх дном даже это, потому что она вообще все переворачивает вверх дном. И даже благо она превращает в отраву. Например, ты можешь решить, что ты всех обременяешь. Что ты всех бесишь. Что ты тянешь людей на дно. Что им и всему миру без тебя будет лучше. То есть даже любовь может стать проклятием в свете безжалостных прожекторов отчаяния.
Но.
Именно в тот момент мне было лучше. Я пребывал в некотором раздрае, но это и понятно. Притом – существенно лучше. На меня еще можно было надеяться. Я мог бы дожить до девяноста семи лет. Мог бы стать юристом, или нейрохирургом, или альпинистом, или даже директором театра. У меня все было впереди. Еще не вечер. Еще не вечер.
А за окном стояла ночь. И дорожный указатель: «Ньюарк, 24». В Ньюарке я вырос, туда же и возвращался. В маленький городок с населением сорок тысяч человек. Из этого места я всегда хотел выбраться, а теперь возвращался именно туда. Но это меня устраивало. Я вспоминал детство. Думал о плохих и хороших днях в школе, о своей вечной битве за самооценку. 24. Мне было двадцать четыре. Дорожный указатель казался мне знаком судьбы. «Ньюарк, 24». Мы знали, что так и будет. Только моего имени не хватало.
Я помню, как мы ужинали за кухонным столом, и я говорил мало – ровно столько, чтобы показать, что я в порядке, что не сошел с ума и не впал в депрессию. Я был в порядке. Я не сошел с ума и не впал в депрессию.
Кажется, мы ели пирог с рыбой. Кажется, его специально для меня приготовили. Такое уютное блюдо. Мне было хорошо. Я сидел за столом и ел пирог с рыбой. Была половина одиннадцатого. Я спустился вниз, в туалет, включил свет, потянув за шнурок. Санузел, помнится, был в темно-розоватых тонах. Я пописал, я смыл, и я заметил, что у меня в голове что-то происходит. Словно набежало облако, словно сменилось физиологическое освещение.
Мне стало лучше. Мне стало лучше. Но стоит же подпустить хоть крупицу сомнений. Это как капля чернил – она падает в стакан с чистой водой, и вода тут же темнеет. И спустя миг после того, как я заметил, что со мной не все в порядке, пришло осознание, что я все еще очень сильно болен.
Циклон
Сомнения похожи на ласточек. Они носятся друг за другом и сбиваются в стаи.
Я уставился на себя в зеркале. Я смотрел и смотрел на свое отражение, пока не перестал себя узнавать. Я вернулся за стол, сел и никому не сказал, как себя чувствую. Сказать о своих чувствах означало вызвать в себе еще больше таких же чувств. Вести себя нормально означало чувствовать себя чуть более нормально. Я вел себя нормально.
– Ой, посмотрите на часы! – сказала вдруг мама с излишним энтузиазмом. – Мне же завтра в школу.
(Она работала учителем начальных классов.)
– Иди ложись, – ответил я.
– Да, идите, Мэри, – добавила Андреа. – Мы сами себе постелем.
– Можно спать в его комнате, там кровать и матрас на полу, но, если хотите, можете сегодня занять нашу, – предложил папа.
– Не нужно, – ответил я. – Мы справимся.
Папа легонько сжал мое плечо и собрался к себе.
– Я рад, что ты с нами, – сказал он.
– Да. Я тоже рад.
Плакать не хотелось. Во-первых, я не желал, чтобы он видел мои слезы, а во-вторых, если бы я расплакался, мне бы стало только хуже. Так что я не стал плакать. Я пошел спать.
А на следующий день я проснулся, и как навалилось. И депрессия, и тревога – все сразу. Люди описывают депрессию как груз – что в целом верно. Она ощущается и как физическая тяжесть, и как метафорическая, эмоциональная. Но мне кажется, слово «груз» не вполне описывает то, что ощущал я. Я лежал на матрасе на полу – предварительно настояв, чтобы Андреа спала на кровати, причем не из рыцарских побуждений, а потому, что в нормальном состоянии я бы так и сделал, – и мне казалось, что меня подхватил циклон. Другим людям, со стороны, в следующие несколько месяцев я казался чуть заторможенным, чуть более медленным, чем обычно, но в моей голове все происходило непрерывно и невыносимо быстро.
Мои симптомы
Вот еще кое-какие из моих ощущений:
• Как будто в зеркале отражаюсь не я.
• Почти болезненное покалывание в руках, груди, горле и затылке.
• Неспособность вообразить хоть какое-то будущее (будущего вообще не было – у меня так точно).
• Страх, что я сойду с ума и меня отправят в психушку, в камеру с мягкими стенами и в смирительной рубашке.
• Ипохондрия.
• Боязнь разлуки.
• Агорафобия.
• Постоянное ощущение ужаса.
• Умственное истощение.
• Физическое истощение.
• Чувство собственной бесполезности.
• Тяжесть в груди и временами – боль.
• Ощущение падения, когда я стою на месте.
• Боль в суставах.
• Внезапные приступы немоты.
• Потерянность.
• Потливость.
• Невыразимая тоска.
• Чрезмерные сексуальные фантазии (страх смерти вроде бы часто уравновешивается мыслями о сексе).
• Чувство какой-то оторванности, будто я выпал из другой реальности.
• Потребность быть кем-то или чем-то другим.
• Потеря аппетита (я за четыре месяца похудел почти на тринадцать кило).
• Внутреннее потряхивание (я называл это дрожью души).
• Ощущение, будто у меня вот-вот случится паническая атака.
• Ощущение, будто я дышу слишком разреженным воздухом.
• Бессонница.
• Постоянное высматривание признаков того, что я а) вот-вот умру и б) сойду с ума.
• Нахождение таких знаков и вера в их истинность.
• Потребность куда-то идти, причем очень быстро.
• Странные дежавю и воспоминания о событиях, которых не было. Со мной, по крайней мере.
• Сужение и периферическое затемнение поля зрения.
• Желание отключить образы из ночных кошмаров, которые временами на меня накатывали, стоило закрыть глаза.
• Желание хоть на какое-то время выбраться из собственного тела. На неделю, на день, на час. Да хоть на чертову секундочку.
В то время мои ощущения казались мне настолько странными, что я думал, будто я единственный в мире, кто с ними столкнулся (Википедию тогда еще не придумали), хотя, разумеется, похожий опыт переживают миллионы людей ежемоментно. Я часто непроизвольно представлял собственный разум здоровенным мрачным механизмом из стимпанковых комиксов – с торчащими повсюду трубами, педалями, рычагами, всякой гидравликой, изрыгающей искры, пар и грохот.
Смешение тревоги и депрессии немного похоже на смешивание кокаина и алкоголя. Все начинает ощущаться очень стремительно. Если сама по себе депрессия как будто окунает твой разум в болото и ты теряешь ориентацию, то при добавлении тревоги болото никуда не исчезает, но в нем еще и водовороты появляются. Монстры, сидящие в мутной воде, двигаются как очень быстрые генно-модифицированные аллигаторы. Ты все время настороже. Это – сторожевой режим готовности в любой момент погибнуть, так что ты отчаянно барахтаешься и судорожно глотаешь воздух, которым сидящие на берегу люди дышат легко и спокойно.
У тебя нет ни секунды. У тебя нет ни единой спокойной секунды, не наполненной страхом. Я не преувеличиваю. Ты жаждешь хоть на миг, хоть на мгновение убрать этот страх, но момент не наступает. Твоя болезнь гнездится не в какой-то определенной части тела, о которой можно подумать как бы отстраненно. Если у тебя проблемы со спиной, можно сказать: «Моя спина меня просто убивает», и как бы разделить боль и себя самого. Боль – это что-то отдельное. Она атакует, раздражает, она выедает твою сущность по кускам, но сама боль – не ты.
А в случае с депрессией и тревогой боль – это не то, что можно осмыслить, это и есть сама мысль. Ты – не твоя спина, но ты – твои мысли.
Если болит спина, эта боль может усиливаться, когда садишься. Если болит сознание, эта боль усиливается, когда ты думаешь. И нет никакого реально работающего способа ее облегчить через смену позы. Хотя это ощущение ложно.
Банк плохих дней
Тяжелая депрессия и тревога – когда не можешь выйти из дома, встать с дивана, думать о чем-либо, кроме депрессии, – могут быть невыносимо тяжелы.
Существует градация плохих дней. Они все плохи по-разному. Причем самые плохие, которые невозможно прожить без ужаса, пригодятся на будущее. Их можно хранить. В банке плохих дней. Тот день, когда ты убегал из супермаркета. Тот день, когда депрессия навалилась так, что не получалось ворочать языком. Тот день, когда из-за тебя плакали родители. Тот день, когда ты чуть не прыгнул со скалы. И если потом случится какой-то плохой день, можно будет сказать – да, плохо, но бывало и хуже. И если даже трудно предоставить себе день хуже этого – того, в котором ты живешь с ощущением, что так плохо не бывало еще никогда, – ты хотя бы знаешь, что существует тот самый банк плохих дней и что ты сейчас делаешь в него вклад.
Вещи, которые говорит тебе депрессия
Привет, чмо унылое!
Да, я к тебе обращаюсь!
И что – это ты делаешь? Зачем тебе вылезать из постели?
А работу ты зачем ищешь? Кем ты себя возомнил вообще?
Лежи в кровати.
Ты сойдешь с ума. Как Ван Гог. Может, даже ухо себе отрежешь.
Причем ты неплохо устроился. У тебя и родители, и партнер, они рядом, – и тебе все равно хочется умереть. Ну ты и лузер.
Ты чего рыдаешь?
Потому что тебе надо стирку запустить?
О, а помнишь, у тебя был пес, Мердок? Он умер. Как твои бабушка и дедушка.
А все, кого ты знаешь, в следующем веке в этот же день тоже будут мертвы.
Ага. Все, кого ты знаешь, – просто набор медленно отмирающих клеток.
Посмотри на людей на улице. Ну посмотри. Вон. За окном. Ты почему не можешь быть таким же, как они?
А вон подушка лежит. Так что давай-ка сидеть здесь, смотреть на нее и думать о том, насколько невыразимо печальны подушки.
P. S. Кстати, я видела завтрашний день. Он еще хуже.
Факты
Когда ты застреваешь в некой нереальности, то жадно ищешь хоть какой-то ориентир. Я жаждал знаний. Я жаждал фактов. Я искал их, как человек в открытом море ищет спасительный круг. Но статистика коварна.
Все, что происходит в голове, зачастую можно скрыть. Лично я, когда только заболел, первое время тратил кучу энергии, чтобы выглядеть нормальным. Люди часто не догадываются о чужих страданиях, пока им не скажешь, а о депрессии вообще говорят нечасто, особенно мужчины (но об этом позже). Плюс факты со временем меняются. Да что там – даже целые слова и концепции тоже. Депрессия прежде не была депрессией. Она была меланхолией, и ею страдало гораздо меньше людей, чем в наше время – депрессией. Хотя так ли это? Может, мы просто стали более открытыми?
Однако сейчас у нас есть ряд фактов.
Факты о суициде
1. Суицид – главная причина смертности среди мужчин моложе тридцати пяти лет.
2. Статистика по суициду различается в разных странах. Например, если ты живешь в Гренландии, вероятность того, что ты покончишь с собой, в двадцать семь раз выше, чем если бы ты жил в Греции.
