Крылья по рецепту
Кира Рамис
Знаете, к чему приводит несоблюдение техники безопасности на рабочем месте? К разному. Но в моём случае — к попаданию в новый мир и чужое тело. Была пустышкой, а стала магическим лекарем.
Казалось бы — живи да радуйся. Магия, драконы, красивые платья. Но нет. В один прекрасный день на мою голову свалился целый генерал империи: как пациент — несносен, как человек — ужасен. И ведь не откажешь в лечении, хотя так хочется. А может, мне самой пора к лекарю? Сердце что-то странно колотится.
Кира Рамис
Крылья по рецепту
Глава 1
— Диана, сестрёнка, умоляю, открой глазки…
Тихий детский всхлип пробрал до глубины души.
— Дианочка, открой глазки… я подарю тебе свою саблю и деревянную лошадку…
— Госпожа, уведите ребёнка. Поздно. Её не вернуть, — с грустью констатировал мужской голос.
— Тео, иди в свою комнату, — резко потребовал неприятный женский голос. И тут же добавил: — Что я сейчас скажу мужу? Кто будет убираться в доме?
На фоне детского плача в моей груди поднималось горячее, злое негодование. И поверх чужих голосов билась одна-единственная ясная мысль, короткая, как формула:
«Конденсаторы не разряжены. Я умерла».
Закашлявшись под визг трех голосов, я резко села и медленно открыла глаза.
В голове ровно, тонко гудело на одной ноте, как будто в черепе забыли выключить трансформатор.
— Диана!
Детский голос сорвался на счастливый всхлип, пробившись сквозь звон в ушах. Я с трудом повернула голову.
У кровати, уткнувшись подбородком в жёсткий край одеяла, на коленях стоял мальчик лет семи. Тёмно-русые вихры торчали во все стороны, как будто он теребил волосы пальцами. Огромные карие глаза были красными, опухшими, по щекам тянулись две ровные мокрые дорожки. Он с силой сжимал край одеяла.
— Ты живая, — прошептал ребенок. — Я знал… я знал, что ты жива.
«Живая», — отозвалось где-то глубоко внутри, и почему-то предательски защипало в носу.
За его спиной, прислонившись плечом к стене, стояла женщина. Лет сорока, худая, с острыми плечами, в темном глухом платье. Правильные черты лица, высокие скулы, темные волосы, гладко собранные в тугой узел на затылке; пожалуй, ее можно было бы назвать красивой, если бы не губы. Тонкие, поджатые, они складывались в вежливую улыбку, от которой веяло холодом. И смотрела она на меня так, словно я была мухой, которую она прихлопнула, а та вдруг ожила.
«Виенна Морис», — услужливо подсказала чужая память и тут же, извиняясь, опустила голову.
— Вы кто? — прохрипела, обводя взглядом комнату.
Вопрос вырвался сам собой. И тут же всплыло имя женщины, словно я её откуда-то знала.
— Нет, вы только послушайте, доктор! — Виенна всплеснула руками, обращаясь к человеку невысокого роста с потрёпанным саквояжем, стоявшему в углу комнаты. — Она решила притвориться, что потеряла память! Книжек начиталась, Диана? Упала с трёх ступенек в подвале — и вот тебе трагедия вселенского масштаба. Ни синяка, ни шишки, хоть с лупой ищи.
— Госпожа Виенна, прошу вас, не кричите, — устало попросил доктор. — Ваша дочь только что пришла в себя. Можно сказать, вернулась с того света…
— Падчерица, — отчеканила Виенна.
Верхняя губа на мгновение дрогнула и приподнялась, скривившись, словно ей предложили попробовать уксуса. Одно слово, а как будто щелкнула пальцами по носу.
«Ну что ж, добро пожаловать в новую семью, Диана Синичкина», — мрачно подумала я.
Доктор неопределенно хмыкнул, обошел мальчика и склонился над кроватью. От него пахло дешевым табаком и какими-то травами.
— Что-то болит, госпожа?
— Голова, — честно ответила я.
Мальчик — Тео, — мягко подсказала память, — тут же осторожно погладил меня по руке, словно боясь, что от прикосновения мне будет больно.
— Неудивительно, — кивнул доктор. — С лестницы, да по каменным ступеням… Переломов я не обнаружил, так что, скорее всего, это была временная потеря сознания. Попейте микстуры, полежите два дня в постели и…
— Какие ещё два дня? — Виенна всплеснула руками так, будто доктор предложил ей лично отнести меня на руках в императорский дворец. — А кто работать будет, доктор? Кухарка?
— Дело ваше, госпожа, — голос доктора стал на полтона суше. — Но девушке нужно хотя бы до завтра отдохнуть и усиленно питаться.
«Усиленно питаться», — мысленно повторила я и едва не усмехнулась. Судя по запаху в комнате, «усиленным» здесь считалось питание, в котором в капусту добавляли ложку масла.
— Мамочка, пожалуйста, — тихо произнёс Тео.
Он поднялся с колен, все еще держась за край одеяла, и посмотрел на Виенну снизу вверх — словно его умоляющий взгляд мог переменить настроение матери. Я внутренне напряглась: сейчас она накричит и на него. Но мачеха лишь поморщилась, словно проглотила несвежую устрицу.
— Хорошо, до утра, но ни минутой дольше, — и тут же, повернувшись к доктору: — Выписывайте лекарства подешевле, у нас тут не монетный двор.
Глава 2
Дальше они о чем-то говорили, кажется, об оплате, об очередном визите, но я уже не слушала. Веки налились свинцом, голос Виенны превратился в ровный гул, и в этом гуле, словно на второй дорожке плохо смонтированной записи, снова зазвучало другое.
Гудение люминесцентных ламп. Потрескивание конденсаторов, словно стрекот сверчков в траве. Черные окна, в которых отражается только моя сутулая спина за столом с разложенными тетрадями.
«Еще одну серию замеров, — говорю я кому-то через плечо. — Если сейчас не закончим, Виктор Палыч нас завтра съест».
Скрипнула дверь — там, в лаборатории, и здесь, в чужой комнате, одновременно.
Я медленно опустилась на подушку и закрыла глаза.
Дверь закрылась, и стало тихо.
И вот тогда меня накрыло.
Я вцепилась пальцами в виски, словно хотела удержать череп, который вот-вот треснет. Хотелось кричать — от ужаса, от злости, от такой острой, детской жалости к себе, что в горле встал ком размером с кулак.
— Не может быть, — шептала я в подушку, — не мо-жет. Это же чистая фантастика, перемещений в другие миры просто не существует, ведь есть закон сохранения массы, закон сохранения энергии, и теоретически подобное исключено, а уж эмпирически — тем более.
Я была физиком и знала, о чем говорю.
Но внутри меня, где-то под рёбрами, сидел очень неприятный внутренний голос. Он держал в руках красную сигнальную лампочку и настойчиво ею мигал. «Произошло, дорогая. Произошло. Именно с тобой».
Почему я была так уверена?
Потому что помнила все. Слишком отчетливо — так, как помнят только то, от чего хочется отвернуться.
Лаборатория. Поздний вечер. Лена на минутку вышла в уборную — «пора закругляться, домой хочется», — и не успела дверь как следует скрипнуть, как она распахнулась снова. Без стука.
Сергей. Однокурсник, который никогда не слышал слова «нет», — из любого разговора выходил с улыбкой, как будто мы просто о чем-то договорились. «Два билета, хорошие места, партер». Шаг ко мне. Еще шаг. Руки на плечах. Пальцы, нащупавшие пуговицу халата.
И мое — резкое, холодное, идущее из самой глубины — «нет». Толчок обеими ладонями, злобный, настоящий. Его качнуло назад, он нелепо взмахнул руками. Я уперлась в стол, задела локтем стойку, и толстый черный провод с потрескавшейся изоляцией соскользнул с держателя, лег поперек столешницы оголенной медной жилой вверх.
«Стой! Здесь установка под напряжением, не лезь…»
Он не услышал. Никогда не слышал. Шагнул ко мне, схватил за запястье и потянул на себя. Я инстинктивно рванулась в сторону, как зверь из капкана. Нога зацепилась за ножку стула. Я упала спиной на стол и успела лишь подумать, коротко и ясно:
«Конденсаторы не разряжены».
Левая ладонь — на металлической станине. Правая — на оголенной медной клемме конденсаторной батареи.
Мир вспыхнул.
Боли не было. Показалось, будто меня всю, от пяток до макушки, одним коротким рывком выдернули из тела. Словно кто-то щелкнул огромным выключателем, и свет, звуки, мысли, Сережа, лаборатория, гудение ламп, запах озона, крик где-то далеко в коридоре — все сжалось в одну белую точку и погасло.
При таком разряде через сердце не выживают. Я знала.
Подушка под щекой была старая, жёсткая, пахла пылью и старым бельём. В эту подушку я и заплакала — беззвучно, как плачут взрослые, стесняющиеся собственных слёз.
Папа… Брат… Бабушка… Дедушка…
Кто им позвонит? Как им сказать? Я представила лицо папы, когда он снимет трубку, и у меня перехватило дыхание. Представила бабушку — она сядет на табуретку в коридоре, как всегда делает, когда приходят плохие новости, и будет долго-долго молчать, прижимая к груди вафельное полотенце. А брат… брат стиснет зубы и станет тем, кем и должен быть старший. Опорой.
«Держись, Витька, — подумала я, уткнувшись в подушку. — Держитесь там все. Не знаю, услышите ли вы меня, но я очень вас прошу».
Жаль. На его свадьбу я так и не попала.
А пока я плакала, в висках, словно кто-то аккуратно раскладывал по полочкам чужой архив, всплывали воспоминания. Не мои. Тёплые, печальные, слегка выцветшие по краям, как старые фотографии.
Этот мир, комната и жёсткая подушка принадлежали Диане Морис, девятнадцати лет. Тёмно-русая коса, серо-голубые глаза, тихий голос. Девочка, которая, как и я, когда-то потеряла мать. Только ей повезло меньше: отец, думая сделать «как лучше», привёл в дом другую женщину с двумя дочерьми. Хотел дать Диане семью, а вышло ещё хуже.
«Тёзка, — горько подумала я. — Надо же. Обе Дианы, обе без мам. Видимо, судьба решила сэкономить на именах».
Дверь тихо, чуть виновато скрипнула.
— Сестра, — шёпотом, — я принёс, пока мама не видела.
Я подняла голову. Тео стоял у кровати, держа обеими руками маленькую глиняную кружку. В кружке лениво колыхался бульон — мутный, желтоватый, с плавающими волокнами, — от него слабо тянуло куриным жиром. Но мальчик держал её так, будто нёс мне кубок из императорской казны.
— Спасибо, Тео, — я попыталась улыбнуться и протянула руку, чтобы коснуться детской макушки. Волосы у него были мягкие, как у птенца. — Я сейчас не хочу. Правда.
— Я всё равно оставлю, — он поставил кружку на шаткую тумбочку. — Ты обязательно выпей потом, Ди. Доктор сказал, что нужно купить лекарства, но матушка так и не пошла за ними.
Мальчик помолчал, опустив глаза.
— Я стучал к отцу в кабинет, но он не открыл.
«Не открыл», — эхом откликнулась чужая память, и в этом «не открыл» было столько горечи, что мне захотелось разреветься заново — уже не за себя, а за Диану и этого мальчика.
Отец Дианы — наш с ней, теперь уж — лорд Амброс Морис, когда-то был, судя по всему, ослепительно красив. «Когда-то» — ключевое слово. Теперь он тихо жил в своём кабинете, как улитка в раковине: редко выходил, ничем не интересовался, ни во что не вмешивался. Настоящая, затяжная меланхолия, какую в моё время назвали бы депрессией и, возможно, даже попытались бы лечить. Здесь же его просто оставили угасать. А мачеха, пользуясь этим угасанием, расправила плечи и прибрала к рукам и дом, и деньги, и право голоса.
