Я остановился в дверях.
– Проволоку не трогай, – сказал, не оборачиваясь.
– Не обещаю, – ответила она.
Я вышел. На улице остановился, поставил сумку на землю и посмотрел на небо. Небо было синим, безоблачным и не имело никакого отношения к происходящему.
За спиной скрипнула дверь, Раиса Захаровна вышла, подошла к велосипеду, он стоял у стены магазина как ни в чем не бывало, положила сумку в плетеную корзину, привычно перекинула ногу через раму, оттолкнулась.
Сарафан тут же подхватил ветер, волосы красиво разлетелись в стороны. Она не придерживала их, не оглядывалась, не тормозила, просто ехала, прямо и уверенно, слегка наклонившись вперед.
На повороте притормозила. Обернулась.
– И не забудьте про молоко, – крикнула она. – В вашем списке было молоко. Вы его не взяли. Но лучше брать местное, оно вкуснее, уж поверьте.
И уехала. Я посмотрел на сумку. Потом на список, да, точно, у меня был список, и она его успела прочесть. Молоко. Второй пункт сверху. Вернулся в магазин. Валентина встретила меня абсолютно невозмутимым взглядом.
– Молоко.
– Я знаю, – ответила она и потянулась к холодильнику.
Я взял молоко, вышел из магазина и пошел домой. С сумкой, мотком новой проволоки и с совершенно четкой мыслью, которую я старался не додумывать до конца: эта женщина знала, что у меня в списке. А значит, она либо видела его в магазине, либо заранее знала, зачем я туда иду.
Шел и думал о том, что игнорировать эту женщину не получится. Не потому, что она красивая, хотя это, к сожалению, факт, занесенный в ту часть памяти, которая работает без моего разрешения и не подчиняется приказам.
Глава 6 Рая
Домой вернулась в хорошем настроении. Это меня насторожило.
Хорошее настроение после разговора с Буровым было необъяснимо с точки зрения логики. Человек покупает колючую проволоку для моих гусей, смотрит на меня как на нарушительницу государственной границы и называет «гражданочкой», а я еду домой и улыбаюсь ветру.
Что-то здесь было не так. Либо со мной, либо с логикой. Скорее всего, со мной. Поставила велосипед, отнесла сумку на летнюю кухню и пошла к загону.
Гуси встретили меня в полном составе, шесть пар глаз смотрели с таким достоинством, будто они тут ни при чем, насыпала им зерна.
– Значит, так, – сказала я Антону, который, как обычно, подошел первым. – Нам с вами нужно серьезно поговорить.
Антон ел.
– Сосед купил новую проволоку. Я понимаю, что пруд – это святое. Я и сама так считаю. Но, может, вам пока стоит посидеть дома? Хотя бы недельку? Ему скоро наскучит деревенская жизнь, и он свалит, наверное.
Антон посмотрел на меня. Потом на своих братьев и снова на зерно.
– Я так и поняла, – сказала я. – Договорились.
Вернулась в дом, поставила кофе и встала у окна, это теперь оказалось моим любимым местом. Сосед генерал меня раздражал. Вот и все.
Раздражал – и именно в этом была проблема, потому что раздражают нас только те люди, на которых мы тратим свои мысли. А на Бурова я уже потратила свои мысли – и ночью, когда перекусывала проволоку в темноте с фонариком в зубах, и утром, и вот сейчас.
Я знаю таких мужчин. Я была замужем за одним из них четырнадцать лет.
Сережа был не военным, а архитектором, что в каком-то смысле даже хуже. Архитекторы убеждены, что если что-то спроектировано правильно, то так и должно быть, и никак иначе. Сережа проектировал все подряд: дома, маршруты, выходные, меня.
У него был план на каждый день, список дел на каждую неделю и концепция на пять лет вперед, в которой я занимала отведенное мне место с четкими функциями: жена, хозяйка, украшение интерьера.
Живая женщина в этот проект не вписывалась. Живая женщина могла засмеяться не вовремя, купить не то, что было в списке, завести гусей вместо газона и вообще иметь свое мнение по вопросам, по которым мнения не требовалось.
Много лет я пыталась вписаться – ради дочери, семьи, норм приличия. Потом поняла, что не хочу. С тех пор прошло шесть лет. У меня есть этот дом в Комарово, гуси, огурцы и смородина, еще удаленная работа бухгалтером. И кофе по утрам без чьего-либо плана на день. А Буров с его уставом, периметром и списками – это просто Сережа в тельняшке. Только со шрамом и без диплома архитектора.
Кофе сварился, налила, отпила.
Нет. Не совсем так. Сережа никогда не смотрел на меня так, как смотрит Буров. Сережа смотрел сквозь меня, как смотрят на стену, которую уже спроектировали и больше не обсуждают. А этот – смотрит. Прямо, тяжело, и явно злится на себя за то, что смотрит.
Это другое. Но все равно раздражает. Зазвонил телефон, Вероника, я ответила после второго гудка.
– Мам, привет! Ты живая?
– Живая. И немного злая.
– О. Что случилось?
– Сосед.
Пауза.
– Какой сосед? Ты же говорила, что Чугуновский дом пустой стоит?
– Стоял. Теперь там живет генерал в отставке с молотком, колючей проволокой и претензиями к моим гусям. Антон от него в шоке, он так и сказал мне.
Вероника засмеялась, у моей дочери был хороший смех, легкий, быстрый, совсем не мой, мой смех шумный и долгий. Это от отца, от Сережи, единственное хорошее, что он оставил.
– Погоди. Генерал? Ого-го!
– Генерал. Иван Миронович Буров. Называет меня гражданочкой. Я его – пенсионером. Мы уже третий день воюем из-за того, что мои гуси ходят на пруд через его участок.
– Мама, – Вероника помолчала, – ты перерезала его проволоку?
– Ника.
– Ты перерезала, я знаю тебя.
– Проволока мешала Антону.
– Антон – это гусь.
– Антон – это личность. И у него есть маршрут, и у его братьев.
Вероника снова засмеялась, на этот раз дольше.
– И как он? Страшный? Старый?
– Кто, Антон?
– Мама. Генерал.
Автоматически посмотрела в окно и немедленно разозлилась на себя за это.
– Совсем нет, – сказала. – Жесткий, прямолинейный, смотрит как на рапорт. Скучный, в общем.
– Высокий?
– Ника.
– Ну мам.
– Высокий, – сказала, потому что врать дочери было как-то неловко. – Со шрамом. Волосы темные с сединой. В старой форменной рубашке цвета хаки. Короче, солдафон до мозга костей. Довольна?
– Очень, – сказала Вероника. Голос у нее стал таким, какой бывает у людей, которые уже сделали вывод, но просто вежливо о нем умалчивают. – Слушай, а ты меня в гости не позовешь?
– Приезжай! – я обрадовалась больше, чем рассчитывала. – Смородина уже созрела, будем варить варенье. И вообще – я соскучилась.
– Я тоже соскучилась. Постараюсь вырваться, мам. Обещать не буду, но очень хочу.
– Приезжай, Никуша. Здесь хорошо, тихо.
– Тихо? – в ее голосе явно слышалась ирония. – С генералом за забором?
– Относительно тихо, – поправилась я. – По деревенским меркам.
Мы еще немного поговорили о ее работе, о городе, о том, что лето пролетает быстро. Потом попрощались, и я убрала телефон. Посидела минуту с пустой чашкой.
Потом встала, потому что нужно было заварить что-нибудь успокаивающее. Мята с мелиссой, у меня с прошлого года был запас, пучок висел в сенях. Я заварила, налила в большую кружку, взяла ее обеими руками и вернулась к окну.
Замерла.
Буров был на участке. В этом не было бы ничего примечательного, он всегда на участке, он там живет. Но сейчас он не чинил забор, не сидел на лавке и не смотрел на пруд с видом стратега.
Он мерил участок шагами. Методично, от угла к углу, что-то считал, губы едва шевелились, потом останавливался, делал пометки в блокноте. Снова шел, снова считал. Рядом у забора стояла лопата.
Я медленно отпила мятный чай.
Лопата – это уже не проволока. Лопата – это серьезно. Лопата означала, что он собирается выкопать, закопать, перекопать или обозначить. Вариантов было несколько, и ни один из них мне не понравился.
Устроилась на подоконнике поудобнее.
Буров закончил измерения, сверился с блокнотом, кивнул, видимо, самому себе и, взяв лопату, воткнул ее в землю ровно в метре от нашего забора. Потом отошел, посмотрел, чуть сдвинул. Снова посмотрел, удовлетворенно кивнул.
Он точно что-то задумал.
Отпила еще мятного чая, но мята не успокаивала. Мята знала, что успокаиваться тут не от чего. За забором Буров взял лопату и начал копать. Ровно, мощно, без лишних движений, как и все, что он делал. Одна лопата земли. Вторая. Третья.
– Антон, – прошептала я в сторону загона, – он копает.
Антон промолчал. Антон был занят. Я смотрела в окно, держала в руках кружку и думала, что жизнь в деревне, которую я выбрала шесть лет назад именно за ее предсказуемость, за последние три дня стала катастрофически непредсказуема.
С соседом надо было что-то делать.
Глава 7 Буров
Вырыл яму под пруд.
Собственный. Небольшой. Три на четыре метра, глубиной около метра – по всем расчетам этого достаточно, чтобы разместить декоративных карпов, кувшинки и не пускать чужих гусей. Идея пришла ночью, как и все хорошие идеи, в тот момент, когда лежишь и смотришь в потолок вместо того, чтобы спать.
Логика была безупречной. Раз гуси ходят к пруду через мой участок, я дам им пруд на своем участке, собственный. С другой стороны. Пусть ходят туда, маршрут изменится, моя территория останется нетронутой, все при своих интересах.
Это был не компромисс. Это была военная хитрость.
Перечитал записи в блокноте, скорректировал глубину, наметил периметр и приступил к работе. Копал методично: воткнул штык в землю, повернул, бросил. Земля была хорошая, влажная, без крупных камней. Работа была простая и правильная, из тех, что не требуют думать о постороннем.
Не думал ни о чем постороннем. Я не думал о том, что сказала Раиса Захаровна в магазине. И о том, как она уезжала не оглядываясь, и сарафан летел за ней. Я об этом вообще не думал. Штык в землю. Поворот. Бросок.
– Иван Миронович!
Голос донесся от калитки. Баба Клава. Я узнал ее по особому сочетанию звонкости и праздного любопытства, которое ни с чем не спутаешь.
– Здоровались уже, Клавдия Петровна, – сказал, не останавливаясь.
Она вошла на участок, подошла ближе, встала. Посмотрела на яму, я уже углубился примерно на полметра. Потом на меня, потом снова посмотрела на яму. Помолчала.
– Иван Миронович, – осторожно спросила она, – а это вы... для чего?
– Копаю.
– Вижу, что копаете. А... зачем?
– По необходимости.
Она снова замолчала, я бросил еще одну лопату земли. Яма уже была приличная – метр в длину, хороший прямоугольник, ровные стенки. Я всегда копал аккуратно, это привычка.
– Иван Миронович, – еще осторожнее произнесла баба Клава, и в ее голосе появилась какая-то новая нотка, – она... большая будет?
– Три на четыре.
Тишина.
– Глубокая?
– Около метра.
