– Это называется порча чужого имущества.
– Это называется восстановление исторического маршрута.
– Раиса Захаровна.
– Иван Миронович.
Мы смотрели друг на друга. Где-то на пруду плескался последний из гусей, кажется, Гоша, он всегда задерживался, он у меня рассеянный. В воздухе пахло грозой, точно будет к обеду, и крепким, хорошим кофе, генеральским кофе.
Скрипнула калитка. Мы оба повернулись одновременно, и это само по себе было уже слишком похоже на что-то, что я не собиралась анализировать.
– Раечка! – баба Клава входила с авоськой, в которой на этот раз лежала одна луковица и пучок укропа. Оперативное прикрытие становилось все более символическим. – Ой, и сосед здесь. Здравствуйте, Иван Миронович. Доброго утречка вам, как здоровье?
– Здравствуйте, Клавдия Петровна, – ответил сосед без энтузиазма.
Значит, уже познакомились. Быстро. Я мысленно поставила бабе Клаве пятерку за оперативность.
– Ты не занята, Раечка?
– Абсолютно свободна, – сказала я и пошла ставить кофе.
Буров что-то коротко сказал бабе Клаве, я не расслышала что, и ушел к себе. Я смотрела ему в спину, пока он не скрылся за углом сарая. Хорошая спина, широкая, прямая, как эта его любимая линейка и устав.
На кухне баба Клава устроилась на своем уже почти законном месте у окна и немедленно начала:
– Ты знаешь, я вчера с Никитичем говорила...
– Угу.
– Ну, тем Никитичем, который через дорогу. У него жена была двоюродная сестра тещи Чугуновского зятя, он много чего знает...
– Угу, – повторила, включая газ, поставила турку.
– Так вот, он говорит, что Иван Миронович-то в Пскове до этого служил. А до Пскова – вообще где только не был. И в горячих точках бывал, это точно, потому что у него...
– Шрам, – сказала я.
Пауза.
– Ты заметила?
– Я наблюдательная.
Баба Клава помолчала с видом человека, который получил больше информации, чем планировал выдать.
– И еще Никитич говорит, – продолжила она осторожнее, – что он пенсию получает. Военную. Приличную.
– Баб Клав, я не в том возрасте, когда выбирают по пенсии.
– А в каком возрасте выбирают?
– Ни в каком. Не выбирают.
– Раечка...
– Кофе будете?
Баба Клава приняла кофе и временно замолчала. Я встала у окна. Иван Миронович появился из сарая и нес что-то. Что-то длинное, серо-стальное, смотанное в рулон.
Я прищурилась.
– Баб Клав, – позвала я тихо, – идите сюда.
Она подошла, мы стояли плечом к плечу у окна, как два штабных офицера перед картой. Буров размотал рулон вдоль секции забора с брешью, натянул, закрепил с одного конца, потом с другого.
Колючая проволока? Серьезно?
– Батюшки, – прошептала баба Клава.
– Вот именно.
Мы смотрели, как он методично, с видом человека, выполняющего боевую задачу, крепит второй ряд. Я допила кофе, поставила чашку, взяла с крючка кофту, утро все-таки, свежо, и вышла во двор.
– Товарищ генерал, – позвала через забор.
Он обернулся, в руках моток проволоки и плоскогубцы.
– Вы к боевым действиям готовитесь?
Он посмотрел на проволоку, потом на меня, помолчал секунду, ту самую секунду, в которую у серьезных людей рождаются ответы, о которых они потом жалеют.
– Укрепляю периметр, – сказал наконец.
– Это я вижу, – облокотилась на незаколоченную пока часть забора. – А окопы будете рыть до или после обеда?
– Зависит от обстановки.
– А мирные переговоры в вашем плане предусмотрены?
Мы смотрели друг на друга. За моей спиной на крыльцо вышла баба Клава с чашкой кофе – послушать, судя по всему, потому что свой кофе она допила еще на кухне.
– Переговоры, – сказал Буров медленно, – предполагают готовность сторон к компромиссу.
– Я готова к компромиссу.
– Вы ночью разобрали мой забор.
– Ваш забор мешал моим гусям.
– Ваши гуси мешают моему покою.
Мы помолчали.
– Слушайте, – сказала я, – а вы вообще умеете отдыхать?
Он, кажется, не ожидал этого вопроса. Что-то в лице сдвинулось, совсем чуть-чуть, на миллиметр, но я заметила.
– Умею.
– Уверены?
– Раиса Захаровна...
– Потому что человек, который в первые три дня на пенсии ставит колючую проволоку, это не отдыхающий. Это командир без армии.
Тишина. Буров посмотрел на проволоку в руках. Потом на меня. В глазах что-то быстро мелькнуло, как тень от облака, и снова стало ровно.
– Армия у меня есть, – сказал негромко. – Просто она пока не определилась, на чьей стороне воюет.
Я не сразу нашлась с ответом. А когда нашлась, он уже вернулся к проволоке.
Глава 5 Буров
В магазин пошел в среду. Не потому, что хотел, я хотел тишины и чтобы никто больше не трогал мой забор. Но холодильник был пуст, привез я с собой мало, лишь банку тушенки, кофе, который уже заканчивался, надо было его экономить и купить дешевле. Колбаса, бекон и десяток яиц были съедены за три дня.
Игнорировать пустотой холодильник дальше было бы уже не проявлением дисциплины, а глупостью. А глупостей я себе не позволял.
Вышел в девять, утро было хорошее, тихое, деревня жила своей неспешной жизнью: где-то мычала корова, лаяла собака и плакал ребенок. Баба Клава обнаружилась у колодца. С пустым ведром и полным ртом информации.
– Иван Миронович! – обрадовалась она так, будто не виделись неделю, хотя со вчерашнего утра прошло меньше суток. – Куда это вы?
– В магазин.
– Ой, а я как раз собиралась. Знаете, я тут Никитичу говорила, ну тому, что через дорогу, у него жена двоюродной племянницей была...
– Клавдия Петровна, короче.
– Да-да, так вот, он говорит, что у вас в Пскове служба была еще та...
Остановился, потому что понял: если сейчас не остановиться и не показать, что я готов слушать, она будет идти рядом до самого магазина, и это будет самое длинное расстояние в моей жизни.
– Слушаю, – сказал.
Баба Клава расцвела.
– Никитич говорит, что вы бывали в горячих точках. Это правда?
– Бывал.
– И вот этот шрам, – она кивнула на мою ключицу с видом доктора, уточняющего диагноз, – оттуда?
– Оттуда.
– Вот, – удовлетворенно сказала она, как будто сама это выяснила. – Я так и говорила Раечке. А она говорит: «Я наблюдательная, я уже заметила».
Я посмотрел на нее.
– Заметила шрам? Раечка?
– Ну да, – баба Клава пожала плечами с таким видом, будто это было совершенно естественно. – Я же говорю, она наблюдательная.
Именно в этот момент со стороны соседнего участка донесся легкий скрип, и по деревенской улице мимо нас проехала Раиса Захаровна. Это было занятное зрелище.
Она сидела на старом велосипеде с широкимиколесами и большой плетеной корзиной спереди, в которой лежала пустая сумка. Сарафан сегодня на ней был синий в белый горошек, развевался на ветру. Черные волосы блестели на солнце, а сама Раиса Захаровна улыбалась ему.
Она нас заметила, притормозила ровно настолько, чтобы кивнуть.
– Доброе утро, Клавдия Петровна, – взгляд на меня. – Доброго утра пенсионерам.
– Доброе утро, гражданочка, – ответил я.
И она уехала, не оглянулась. Просто ровно и уверенно крутила педали, как человек, у которого есть цель и нет сомнений. Баба Клава смотрела ей вслед. Потом перевела взгляд на меня.
– Вы это специально? – спросила она. – Гражданочка?
– Нет, – ответил. – Это устоявшаяся форма обращения.
Баба Клава секунду помолчала. Потом кивнула с видом человека, получившего неожиданно важную информацию.
– Значит, уже форма, – негромко сказала она, явно обращаясь сама к себе.
– Всего доброго, – я пошел в магазин.
Магазин в Комарово был один. Назывался «Продукты», честно, без претензий. Внутри оказалось, что название было скромным: за прилавком и на полках умещалось все от муки и консервов до резиновых сапог, мотков веревки, рыболовных крючков и стопки эмалированных тазов у левой стены. Пахло хлебом, хозяйственным мылом и советской основательностью.
За прилавком стояла дородная женщина неопределенного возраста, с высокой прической цвета красной меди и взглядом человека, который все повидал и давно перестал удивляться. На бейджике было написано «Валентина». Без отчества. Некоторым оно и не нужно.
Раиса Захаровна уже была здесь. Стояла у полки с крупами и что-то изучала с видом эксперта, я взял корзину.
– Гречка нормальная? – спросил я у Валентины.
– Свежая, вчера собрали, – ответила та, думаю, это была шутка.
– Нормальная, – сказала Раиса Захаровна, не оборачиваясь. – В отличие от прошлого завоза.
